Считайте меня коммунистом

 26 сентября 1941 года.

(От специального военного корреспондента «Правды»)

Мирной и тихой жизнью жил Максим Афанасьев в родном селе. Работал на тракторе. Ухаживал за девушкой. Откладывал деньги на новый костюм. Потом женился. Было маленькое тихое счастье. Маленькие приятные заботы. О тракторе, о трудоднях, о доме, о новых обоях и пластинках к патефону.

И за всем этим обыкновенным, будничным, мелькающим, как спицы в колесе, все некогда было подумать о большом и главном: о своем месте на земле, о своем месте в борьбе. Так и жил Афанасьев тихой жизнью. Хороший тракторист. Хороший муж. Аккуратный и непьющий человек.

И вот пришла война. Немец напал на нашу родину. Куда-то вдаль отодвинулись маленькие семейные заботы. Над большой семьей — над родиной — нависла беда. Мир пылает. Решается судьба миллионов Афанасьевых. Быть или не быть власти Советов. Быть или не быть нашему счастью.

И когда в первых боях тяжело ранили Максима Афанасьева и товарищи бережно несли его на руках в медпункт, не о молодой жизни жалел Афанасьев, не о доме, не о милой Марусе.

— Эх, — горько шептал он товарищам. — Эх, так и не успел стать я коммунистом.

Мы нашли Афанасьева на медпункте. Увидев нас, он попросил подойти ближе.

— Товарищи, — прохрипел он, — у людей спросите: я честно выполнял свой долг. Все скажут. Если придется умереть, убедительно вас прошу — считайте меня коммунистом.

Считайте меня коммунистом. Живого или мертвого. Тысячи просьб об этом. Это самое замечательное, самое великолепное, что есть в нашей великой и святой борьбе.

Никогда не приходилось так много работать секретарю партийной комиссии, батальонному комиссару тов. Устименко, как в эти дни.

— Народ требует принимать в партию до боя, в бою. Люди хотят итти в бой коммунистами.

И Устименко, и его комиссия работают прямо в бою. За дни войны разобрано куда больше заявлений о приеме в партию, чем за шесть предвоенных месяцев.

Каждый день рано утром отправляется партийная комиссия на передовые. Чаще всего пешком. Иногда ползком, под артиллерийским и минометным огнем.

Где-нибудь в рощице, подле огневой позиции, у стога сена или прямо в поле, или за линией окопов открывает свое заседание партийная комиссия. Тут же под рукой фотограф Люблинский, молодой человек, вздрагивающий при свисте снарядов. Он фотографирует принятого в партию. Нужно срочно изготовить карточку.

Часто бывает, что Люблинский только что установит свой аппарат на треноге, скомандует «спокойно», а вражеский снаряд шлепнется неподалеку и «сорвет с’емку», засыплет землей фотографа и его об’ект. Тогда партийная комиссия быстро меняет свою «огневую позицию». Сейчас Люблинскому стало легче работать. К снарядам он привык и вместо старого аппарата на треноге у него — «ФЭД».

Принимаемые в партию приходят на заседание комиссии прямо с передовой. На их лицах дым боя. Они садятся на траву. Волнуются. Один нервно покусывает травинку, другой ждет в стороне, курит. Свершается великий момент в их жизни. Они становятся коммунистами. Отсюда они уйдут обратно в бой. Но уйдут людьми иного качества — большевиками.

И хотя вокруг гремит музыка боя, заседание партийной комиссии проходит строго и сурово, как принято. Коротко излагается биография вступающего, взвешивается, прощупывается его жизнь. Достоин ли он высокого звания большевика? Придирчиво и внимательно смотрят на него члены партийной комиссии.

И главный, решающий вопрос задают каждому:

— Как дерешься? Как защищаешь родину?

Семь километров нес на плечах Василий Копачевский своего командира, своего парторга Гурковского. Вокруг были немцы. Немцы наседали. Но не бросил Копачевский раненого парторга, положил к себе на левое плечо и нес. А к правому плечу Копачевский то и дело прикладывал винтовку и отстреливался. Так и нес его семь километров до ближайшего села. Но и в селе уже были немцы. Как нашел здесь повозку Копачевский, как ушел от немцев и увез Гурковского? Чудом! Но вот они оба здесь, среди своих, и боец и парторг. Только сейчас заметил Копачевский, что и сам он легко ранен.

Вот и принимают в партию Василия Копачевского, разведчика с бронемашины.

— Как дерешься? Как защищаешь родину? — спрашивают и его.

Он смущается. Ему кажется — еще ничего геройского не сделал он.

— Буду драться лучше.

— Кто рекомендует?

Парторг Гурковский, которого семь километров сквозь вражье кольцо нес Копачевский, может дать ему лучшую рекомендацию: она скреплена кровью.

Вот стоит перед партийной комиссией сапер Павел Вербич. Двадцать лет ему отроду. Украинец. Молодой боец.

Но уже успел отличиться в боях сапер Вербич.

Он минировал участок под огнем противника. С редким хладнокровием делал он свое дело. Враг бил по нему, по его смертоносным минам. Он продолжал работать. И, только заложив последнюю мину, ушел.

— Говорят, на ваших минах подорвались четыре немецких машины и один танк?

— Не знаю, — смущается Вербич, — люди говорят так, а сам я не видел.

Сапер редко видит результаты своего героического труда.

Принимается в партию связист Николай Боев. Только вчера он представлен к награде, сегодня вступает в партию. Боев — морзист. Но эта работа не понутру ему. Он рвется в огонь, на линию. И часто в горячем бою добровольно идет с катушкой наводить линию. Он знает — только геройский, только смелый боец может стать коммунистом. Он честно заработал право на высокое звание.

И Копачевский, и Вербич, и Боев приняты в ряды ВКП(б). Они поднимаются с травы радостные, возбужденные.

— Ну, — обращается к каждому из них Устименко, — оправдаете доверие партии?

— Оправдаем.

— Жизнь за родину не пожалеете?

— Нет, не пожалеем.

И это звучит как клятва. Они уходят отсюда в бой. Нет, не пожалеют они жизни за родину.

29 августа был принят в ряды партии комсомолец Русинов. 4 сентября он пал смертью героя. Такой смертью, о которой песни петь будут.

— Комсомольцы, ко мне! — кричал он. И с двадцатью комсомольцами бросился в лихую и последнюю атаку. Это было в бою под Каховкой. К старой песне о Каховке поэты прибавят новые строки о коммунисте Русинове, павшем в бою, как большевик.

В грозные военные дни огромной волной идут в партию бойцы и командиры. Еще крепче связывают они свою судьбу с большевистской партией. Они знают: быть коммунистом сейчас — трудное, ответственное дело. Они рады этой ответственности. Они знают: быть коммунистом сейчас — значит драться впереди всех, смелее всех, бесстрашнее всех. Они готовы к этому. Они не боятся смерти и презирают ее. Они верят в победу и готовы за нее отдать жизнь.

Такой народ невозможно победить. Такую партию победить нельзя. // Борис Горбатов. Действующая армия.

4 сентября 1938 года, на страницах газеты «Красная Звезда» впервые появляется фраза «Если меня убьют, считайте меня коммунистом», ставшая впоследствии крылатой.

Слова, вошедшие в историю, впервые были употреблены в статьях «Сталинские питомцы» и «Коммунисты Приморской армии», рассказывающих о боях на озере Хасан — серии столкновений 1938 года между Рабоче-крестьянской Красной армией и Японской императорской армией.

Перед одной из атак парторг товарищ Драгунский собрал красноармейцев на митинг, все участники которого заявили: «Умрём, но выполним правительственное задание».

«Я — беспартийный, но в бой иду коммунистом, и если меня убьют, то прошу считать меня коммунистом», — такие заявления о приёме в партию писали служащие советских войск после митинга. Позже одно из таких заявлений и процитировала «Красная Звезда».

В годы суровых испытаний Великой Отечественной войны Коммунистическая партия была поистине сражающейся партией. Она организовала, вдохновила, идейно вооружила советский народ на борьбу с врагом и привела его к победе. Отметим лишь некоторые факты:

★ К началу войны в ВКП(б) состояло около 3,8 миллионов членов и кандидатов в члены партии. В годы войны в партию вступило более 5,3 миллионов человек. Это примерно столько же, сколько было принято за 12 предвоенных лет.

★ На фронтах войны партия потеряла свыше 3 миллионов своих сынов — каждого второго, находившегося в армии. Это около 40% всех убитых и умерших от ран в ходе боевых действий.

★ В мае 1945 ряды ВКП(б) насчитывали свыше 5,7 миллионов человек – почти на 2 миллиона больше, чем в начале войны. Более 3,3 миллионов коммунистов сражалось в рядах армии и флота — 60% всего состава партии. Почти 2/3 партии составляли коммунисты, вступившие в неё за годы войны.

★ 80% командного состава армии и флота — коммунисты и комсомольцы.

★ Коммунисты сосредотачивались на наиболее сложных участках фронта. К моменту контрнаступления под Москвой (декабрь 1941 г.) число коммунистов здесь достигло почти 200 тыс. человек. Почти каждый четвёртый воин, защищавший столицу, был коммунистом.

★ В оборонявшей Сталинград 62-й армии (командующий В.И.Чуйков) не было ни одной роты без партийной организации, а некоторые батальоны практически целиком состояли из коммунистов и комсомольцев.

★ 140 тыс. коммунистов вели борьбу на оккупированной территории, в подполье; из них 70 тыс. — в Украинской ССР, 35 тыс. — в Белорусской ССР. Работой подпольных парторганизаций руководили 26 секретарей обкомов, 539 секретарей горкомов и райкомов ВКП(б). Во многих партизанских отрядах коммунисты составляли до 20%. Около 30% всех партизан были комсомольцами.

★ Почти 71% воинов, удостоенных в годы войны звания Героя Советского Союза, были коммунистами; в числе награждённых орденами и медалями около 50% коммунистов и комсомольцев.

★ Из 350 воинов, занесённых навечно в списки частей, кораблей, военно-учебных заведений, 134 — коммунисты.

Когда я был солдатом и служил в пехоте, то никогда не слышал, чтобы офицер говорил мне или ещё кому-то: «Демократы или республиканцы, вперёд!». Но такое случалось во время Великой Отечественной войны — политкомиссары Красной Армии призывали: «Коммунисты, вперёд!». И коммунисты в первых рядах шли в атаку. 3 миллиона членов партии погибли на войне.

Из выступления на митинге в Нью-Йорке 22 декабря 1991 года американского писателя-коммуниста М. Давидоу.