Forum

Spread the love
  • 30
    Поделились

Вы должны войти, чтобы создавать сообщения и темы.

Миф о «немецких деньгах большевиков»

Роман Водченко
Миф о «немецких деньгах большевиков» — памятник мракобесию

На предложенный мне вопрос о том, не представляет ли выражение «обнимаю» в телеграммах моих к жене какого-либо условного термина, поясняю, что в данном случае в телеграммах, посылаемых моей жене, я выражал обыкновенную лишь любезность, употребляя французское слово «embrasse», значащее, собственно, по-русски «целую».

Из показаний Анатолия Луначарского, 22 августа 1917 г.

Все это слишком белыми нитками шито. Создается какая-то паутина, которую можно понять лишь в перспективе политической борьбы, перенесенной с улицы в суд.

Из показаний Мечислава Козловского, 31 июля 1917 г.

Кому нужны «немецкие деньги»?

Кто они? Ущемленные обесценением денег местные лавочники, которым революция мешает по-прежнему наживаться, прогорающие спекулянты, приживалы, лакеи, поварихи, дворники, кучера? Вся это старая, заплесневелая барская челядь, которой пьяные господа по гвардейской традиции мажут при случае рожу горчицей, а смилостивившись, допускают к своей благородной ручке и щедро дают на чаи… Ради чего они брызжут сейчас ядовитой слюной на возмущенные массы честных рабочих людей?..

Александр Тарасов-Родионов. «Июль»

Каждому человеку, хоть сколько-нибудь знакомому с историей России, известен миф о том, что большевики организовали революцию на деньги германского генштаба. Гигантская численность паразитирующих на этой теме обратно пропорциональна силе их доказательств. Миф стал уже общим местом. Его тиражируют, не пытаясь чем-нибудь подтвердить. И обычно он вызывает рассуждения о моральном облике большевиков в некоторых вариациях:

— большевики были безыдейными разрушителями, взяли немецкие деньги и предали Россию ее врагам;

— большевики были хитрыми политиками, получили деньги и использовали их в интересах России;

— большевики были высокоидейными революционерами и денег не брали.

Придерживаясь последней точки зрения, я все же убежден, что разговор в таком ключе ничего не дает для понимания самого мифа. Другими словами, при разговоре о нем не большевики должны быть в центре внимания. Главными персонажами мифа о «немецких деньгах» являются его создатели и распространители. Именно об их моральных качествах и мировоззрении нужно говорить, а не о большевиках.

В этой статье я хочу решить двоякую задачу. Для начала необходимо провести критических обзор «аргументов», использующихся мифотворцами, и их документальных источников. Так будет показана бездоказательность многих расхожих утверждений, будет дан читателю материал для отпора лжецам. Подобные обзоры делались уже не раз [1]. Я собираюсь расширить документальную основу, используя прежде всего сведения из следственного дела, которое велось против большевиков в 1917 г. Агрессивное антибольшевистское, антиреволюционное и антирациональное вранье несется из каждого утюга, нельзя быть к этому равнодушным. Систематизированный и детально опровергающий текст не будет лишним и бесполезным.

Мы не можем задавить вражескую пропаганду количеством, наш ответ должен быть качественно лучше. Преступно молчать. Нельзя вяло отбрехиваться. Недостаточно приводить отдельные контрфакты. Нужно понимать, что лежит в корне этого мифа. Поэтому своей второй задачей я вижу анализ обстоятельств появления мифа, изучение личностей его создателей и распространителей, разбор их взглядов и целей.

Второе издание перемывания костей партии Ленина по этому поводу спустя менее ста лет — это успех дела мифотворцев. Необходимо перевернуть это навязанное представление и препарировать способ мышления самих обывателей, жандармов, разведчиков, журналистов, политиков и историков, все это время повторяющих и укрепляющих миф. Необходимо воссоздать картину того убогого, крикливого, злобного и бессильного мира, который был низвергнут большевиками и напоследок только и сумел что испустить отравленный ядовитым смрадом миф. Стоит взглянуть на эту историю как на сознательно задуманную провокацию. Ее инициаторы и сторонники не предоставили до сих пор маломальских доказательств. В юриспруденции, как известно, есть понятие косвенных и прямых улик (доказательств). При этом на основании косвенных — а именно на основе их и строится весь карточный домик с Людендорфом в качестве флюгера — выносить обвинительное заключение неправомерно. Постоянное повторение голословных утверждений доказательством не является. Мифотворцы всегда изворачиваются и сами требуют обоснований того, что большевики не продавались. К сожалению, в основном ответчики как бы подыгрывают им: они только опровергают по всем правилам науки дикие выдумки, но не переходят в наступление. Это позволяет клеветникам выдавать новые порции лжи или даже повторять все по-старому. Так они снова оказываются в положении наступающих. Я же считаю, что необходимо самим перейти в атаку и показать, какие деятели подняли эту идею на щит. Это важно и потому, что сегодняшние сторонники мифа — это идейные и политические наследники его создателей. Они так же, как их предшественники, опасны и вредны для страны. Нужно разглядеть эту опасность и противостоять ей. Столкновения на почве мифа о «немецких деньгах» неизбежно будут ожесточенными. Эта тема не может быть предметом прилизанных вежливостью научных дебатов. Отношение к большевикам и их врагам является элементом идеологически непримиримых взглядов, элементом классовой позиции. Врага не нужно ласково уговаривать, его нужно смять.

Поскольку далее в тексте будут параллельно рассматриваться исторические обстоятельства, элементы мифа, его источники, контраргументы и вредоносные персонажи, считаю нужным сразу обозначить главные вехи, чтобы читателю было проще разобраться.

Миф о «немецких деньгах» с 1917 г. был средством борьбы с большевиками их самых консервативных политических врагов. В разгар самих революционных событий искренние сторонники мифа были явными маргиналами. Ведь многие ожесточенные противники большевиков все же признавали объективно назревшие причины революции. Но уже в 1917 г. миф широко использовался с политически ангажированной целью — замазать грязью самую организованную и радикальную революционную партию при невозможности остановить ее грубой силой. «Второе пришествие» мифа в Россию произошло в конце 1980-х гг. Масштабы его распространения несопоставимо выросли по сравнению с 1917 г., несмотря на полное отсутствие большевиков. Теперь миф используется для дискредитации самой способности народа к политическому действию. Эта клевета есть проявление идеологии правящего класса бюрократ-буржуазии, полностью враждебной социальному прогрессу. Неспособность этого класса к научному самоанализу, замалчивание им роли масс в истории породили воззрения, согласно которым история и политика — это игра высших сил, игра государств, в которой люди являются только безвольными пешками. Поэтому если что-то происходит, то это результат действий правительств, в том числе и революция — как происки враждебного государства. Никто кроме государства якобы не может быть субъектом политики, поэтому и переговоры большевиков через посредников с немецким правительством о транзите через страну трактуются носителями этого дурно-этатистского сознания как предательство собственного правительства. Однако большевикам не было свойственно это мазохистское подчинение державе и ощущение себя подданными царя или чем-то обязанными кайзеру. Крайним вариантом консервативно-государственнических взглядов, уже граничащим с безумием, является вера во всемогущество спецслужб, без коих якобы не происходит ничего. Разумеется, их носители ментально не способны понять революционно-марксистские взгляды.

Роберт Курц отмечает, что и либеральные воззрения не спасают от скатывания к теориям заговора, ибо апологеты капитализма довели до абсурда главную идею своего либерального багажа — идею индивидуализма. В соответствии с ней они провозгласили, что вина лежит не на самой буржуазной системе, а на конкретных людях — ее врагах. Отказавшись от критики социальной действительности, они стали выдвигать разные варианты заговоров врагов, которые якобы и мешают хорошему устройству жизни. Естественно, что революционеры стали главными героями этих мифов. «Общество, которое больше не заинтересовано в постижении своей собственной тайны, обречено заниматься охотой на ведьм», — так обозначил это впадение в мракобесие Курц [2].

В тексте читатель столкнется с различными группами персонажей, повинных в насаждении агрессивного антирационального мышления. Перечислю их здесь, чтобы избежать путаницы.

— правосоциалистические (а некоторые, скорее, бывшие социалистические) журналисты и деятели: Алексинский, Добронравов, Панкратов, Заславский, Семенов, Бурцев, Плеханов, Керенский, Переверзев, Николаевский, Абрамович и Павловский, француз А. Тома, германские социал-демократы (их имена не будут называться);

— сотрудники спецслужб: Орлов, Терехов, Никитин, Половцов, Белецкий, Балабин, Ермоленко, Бурштейн, их зарубежные коллеги (Лоран, Л. Тома), а также государственные юристы Александров и Бразоль;

— лжесвидетели по делу большевиков — их имена встречаются в одном разделе, поэтому здесь их не перечисляю;

— журналисты, клеветавшие на большевиков — их имена также сконцентрированы в одном разделе;

— создатель фальшивок о «германско-большевистском заговоре» (часть из них известна как «документы Сиссона») Оссендовский;

— американцы, давшие ход «документам Сиссона»: собственно Сиссон, Харпер, президент Вильсон;

— псевдореволюционеры, получавшие во время мировой войны деньги от немецкого МИДа: Парвус, Кескюла, Цивин;

— германские чиновники, наивно мечтавшие контролировать революцию в России через подкупленных псевдореволюционеров — и их имена упоминаются только в одном разделе;

— современные мифотворцы, прикрывающиеся званием дипломированного историка: отечественные — Фроянов, Чубарьян, Мироненко, Сорокин, Левыкин, Космач, Хавкин, А. Егоров, М. Смолин и Дм. Володихин, Б. Миронов, В. Лавров, среди которых специально выделю и попрошу запомнить фамилию псевдоисторика Иванцовой; и зарубежные — Фельштинский, Мерридейл, Земан и Шарлау [3]; или просто ученым званием — Соломаха, Земляной, В. Кузнецов, И. Чубайс, Явлинский;

— сегодняшние зарубежные — Хереш, Шиссер и Трауптман, Бьёркегрен, Макмикин, и российские публицисты — Стариков, Чавчавадзе, Мартынов и Газенко, Г. Соколов, А. Громов, Зайдман, а также такие СМИ, как «Таймс», «Нью-Йорк таймс», «Deutsche Welle», «Postimees» (журналист Караев), «Медуза» (журналист Бенюмов), «Комсомольская правда» (журналист Черных), «Ведомости» (журналистка Юсипова), «BFM» (журналистка Смурыгина), «Ридус» (журналист Ляпунов), «Столетие» (журналист Тимофеев), «ТВ Центр» (ведущий Пушков), «Россия 24» (ведущий Дм. Киселев), «Первый канал», «Россия 1», «РИА Новости», «ТАСС», «Русская семерка», «Эхо Москвы», «Радио “Свобода”», «Царьград-ТВ», «Новая газета», «Аргументы и факты», «Новые известия»;

— псевдообщественные организации и якобы культурные деятели типа «Российского военно-исторического общества» (РВИО) и режиссера Хотиненко вместе с его продюсерами Роднянским и Мелькумовым;

— оказавшиеся (возможно, по неразумению) подпевалами клеветников окололевые авторы — Шубин, Юлин, Кагарлицкий.

— ярые защитники интересов бюрократ-буржуазии — А.Н. Яковлев, Жириновский, Путин, патриарх Кирилл.

Старые сказки на новый лад

Вы хотите уверить меня, что каким-нибудь клеветникам удастся сбить с толку рабочих и уверить их, будто мы, старые, испытанные революционеры, действуем в угоду германского империализма. Да это курам на смех.

Слова Владимира Ленина в марте 1917 г. по воспоминаниям Анатолия Луначарского

Статистика говорит, что каждый пятый россиянин главной причиной Октябрьской революции считает «заговор врагов русского народа» (данные Левада-центра на март 2017 г.). В 1990 г. так считали лишь 6 % опрошенных, а в период 1997—2011 гг. — 11—13 %. Именно этот ответ за весь постсоветский период показывает наибольший — трехкратный — прирост. Весьма примечательно, что самый распространенный (66 %) ответ 1990 г. — «тяжелое положение трудящихся» — теперь получает лишь 50 % [4]. Налицо быстрый рост конспирологических убеждений в ущерб рациональному мышлению.

Медийные личности и известные СМИ посильно поднимают эти конспирологические настроения. В 2017 г. они взяли на себя обязательство провести масштабную промывку мозгов своей аудитории в преддверии юбилея Октябрьской революции. Вот так журналисты разъясняют азы. «РИА Новости» отвечают на вопрос «кто и зачем организовывал забастовки»: «Профессиональные революционеры получают деньги из-за границы или от заинтересованных лиц. В частности, Александр Парвус получает деньги из Германии или от московских промышленников, стремящихся остановить петроградские заводы. Деньги распределяются по стачечным комитетам и подпольным типографиям» и т.д. [5] Ролик создает впечатление, что таким способом поднимались забастовки в Петрограде еще до Первой мировой войны, что сферический Парвус в вакууме действовал уже тогда. Примечательно отсутствие фактов: ни одного имени «заинтересованных лиц», ни одной суммы — так и нет ответа на вопрос «кто и зачем организовывал забастовки». Зато до и после этого фрагмента в ролике масса цифр и фактов.

«Просвещать» читателя продолжает «Медуза»: «Германия как минимум с 1907 года частично финансировала деятельность РСДРП — будущей партии большевиков. Существует устоявшаяся версия, что знаменитый “пломбированный вагон” — поезда, на которых из Швейцарии в Россию прибыли Ленин и другие революционеры, — были пропущены через территорию Германии именно с тем расчетом, что большевики, придя к власти, выведут Россию из войны. Однако сделано это было уже после того, как Февральская революция в Петрограде победила» [6]. Авторы признают, что «пломбированный вагон» они упомянули не к месту, но все-таки упоминают и ни словом не оспаривают «устоявшуюся версию». А «германское финансирование» с 1907 г. — это 300 ф. ст., которые партия получила для нужд V (Лондонского) съезда от немецких социал-демократов. Почему-то «Медуза» упустила тот факт, что английский коммерсант (по происхождению польский еврей) Фелс тогда же одолжил партии целых 1 700 ф. ст. (большевики вернули долг его наследникам в 1920 г.). В сумме эти две субсидии равнялись 20 тыс. руб., а собственных средств российские социал-демократы истратили на съезд в пять раз больше [7]. «Медуза» этого не учла, делая свои намеки.

«Комсомолка» со слов «историка спецслужб, писателя» Геннадия Соколова, сообщает: «Ключевой фигурой в схеме финансирования большевиков был Александр Львович Гельфанд (оперативный псевдоним Парвус)» (курсив мой. — Р.В.) [8]. У специалиста по спецслужбам явная профессиональная травма: может быть, для него «Ленин» и «Троцкий» — это тоже оперативные псевдонимы? После этого страшно даже представить, чьим резидентом может оказаться Николаус Гольштейн-Готторп…

«ТАСС» в юбилейном проекте «раскладывает по полочкам» и дает ответы на вопросы: «…был ли все-таки Ленин немецким агентом? Получали ли большевики деньги от немецкого правительства? Аргументированные ответы на них займут тома, которые и так уже написаны, поэтому ответим кратко. Да, первоисточником некоторых денег, которые пополняли большевистскую кассу, действительно могли быть немецкие власти. Нет, Ленин при этом никогда не был немецким агентом» [9]. «Некоторые», «могли» — словечки, открывающие уж слишком широкое пространство для полета фантазий, казалось бы стиснутых жесткими рамками «аргументированных томов». Подобные экивоки тоже пополняют кассу домыслов.

«Ридус», повествуя о полученных Парвусом немецких деньгах, более категоричен: «Часть этих денег точно дошла до революционной кассы и была израсходована по назначению» [10]. «Русская семерка» тоже безапелляционна: «В период Первой мировой войны спонсором большевиков уже выступала кайзеровская Германия, о чем свидетельствуют многие источники» [11].

А. Громов на страницах «Русской Германии» «разоблачает» фирму Парвуса—Ганецкого: «Все вырученные деньги использовались главным образом для финансирования деятельности подпольных большевистских организаций в стране и координации их действий» [12].

Телевидение не отстает. «ТВ Центр» приводит историческую справку: «большевики скрывали детали возвращения в Петроград», в нем «ключевую роль сыграл Парвус» — «близкий соратник Ленина» [13]. В начале ноября и крупнейшие каналы дают залп. «Первый канал» цитирует применительно к большевикам высказывание германского военачальника Гофмана о разложении России, в котором, однако, ничего не говориться о партии Ленина, затем несколько раз упоминает о разошедшихся слухах о работе Ленина на Германию и в итоге констатирует: «… большинство исследователей считает, что германское правительство действительно финансировало большевиков по нескольким каналам», указывая на Парвуса и Моора (курсив мой. — Р.В.) [14]. Дм. Киселев в фильме от «Россия 24» утверждает, что «… идея проехать через Германию в пломбированном вагоне принадлежала […] Парвусу», и неоднократно походя делает замечания о «немецких деньгах» для Ленина [15].

Обладатели ученых степеней (язык не поворачивается назвать их учеными) рисуют еще более ужасающую картину в недавних больших статьях, посвященных интересующему нас вопросу. «Откуда В.И. Ленин, который призывал после полной победы социализма делать из золота унитазы, получал на революцию деньги, причем немалые? … Кошелек революции пополнялся главным образом за счет денег “спонсоров” и путем совершения уголовных преступлений. […] Ленин в 1915 году продолжал бредить идеей мировой революции. Парвус же предлагал для организации революции в России колоссальные деньги. […] Чьи это деньги, для Ленина значения не имело. Хотя Ленин официально не сказал Парвусу: “Да, я буду с вами сотрудничать”, тихая договоренность действовать с соблюдением конспиративных правил, через посредников, была достигнута. […] Для Ленина как революционера-интернационалиста было вполне допустимо сотрудничать с Германской империей против империи Российской, непримиримым врагом которой он был. Проще говоря, большевикам было все равно, на чьи деньги делать революцию» [16]. Это шельмует революционеров Борис Хавкин — доктор исторических наук, профессор Историко-архивного института Российского государственного гуманитарного университета, редактор отдела германской истории журнала «Новая и новейшая история». К его бесчисленным инсинуациям я еще вернусь в конце статьи. Для затравки отмечу, что Хавкин демонстрирует типично мещанское представление об идеях Ленина: тот, мол, «призывал» делать унитазы из золота. Сравните с подлинником: «Когда мы победим в мировом масштабе, мы, думается мне, сделаем из золота общественные отхожие места на улицах нескольких самых больших городов мира. Это было бы самым “справедливым” и наглядно-назидательным употреблением золота для тех поколений, которые не забыли, как из-за золота перебили десять миллионов человек и сделали калеками тридцать миллионов в “великой освободительной” войне 1914—1918 годов…» [17]. Такие вольности в обращении с источником позволяет себе доктор наук, не забыв поставить прямую ссылку на работу Ленина: кто там разбираться полезет, а лишняя ссылочка не помешает!

Еще один доктор исторических наук, Вениамин Космач, являющийся также профессором, членом-корреспондентом Белорусской академии образования, деканом исторического факультета и заведующим кафедрой выражается еще прямее: «… финансовая и иная помощь Берлина русским революционерам обеспечила политическую победу большевизма в ходе Российской революции в 1917 г.» [18]. «… через фирму А. Парвуса и германские дипломатические миссии в Европе и Турции, к В. И. Ленину и его соратникам в эмиграции потекли многомиллионные суммы немецких денег на подрывные акции в самой России и на фронт, где бились против немцев русские армии (в первую очередь на агитацию, террористические акции и закупку оружия для боевиков)». А вот так Космач рассуждает о «ближайших доверенных лицах» Ленина в этих операциях: «И А. Коллонтай и М. Козловский и Я. Ганецкий-Фюрстенберг получат от B. И. Ленина после победы “октябрьской революции” (так! — Р.В.) 1917 г. высокие государственные должности. Александра Коллонтай будет не тронута В. И. (так! — Р.В.) Сталиным и в ходе “борьбы с врагами народа” в 1930-е гг.» (пунктуация автора. — Р.В.); однако «И. В. Сталин после смерти В.И. Ленина уберет Я. Ганецкого-Фюрстенберга как одного из последних оставшихся в живых свидетелей миллионных сделок большевиков с кайзеровской Германией» [19]. К бульварным подробностям от членкора Космача придется еще вернуться, а пока просто уясним его алогичность и непоследовательность. Не может не удивить вскрытая Космачом дьявольская хитрость Сталина: он «убирает» Ганецкого и оставляет Коллонтай, но ведь они оба — свидетели. Это не образец изощренности Сталина, а лишь один из примеров того, как Космач безграмотно и ходульно подверстывает что угодно (репрессии против Ганецкого) к «немецким деньгам» и выдает это за доказательство, не замечая собственной нелогичности. Кстати, вы заметили, как Космач ловко взял Октябрьскую революцию в кавычки — мол, ха-ха, ерунда это, а не революция? А вот что он заявил в интервью в том же 2016 г. о 7 ноября: «… этот день был и остается для меня красным днем календаря, одним из любимых и значимых праздников. До сих пор храню светлые воспоминания о своей молодости, когда дружно, с душевным подъемом шли в колоннах праздничных демонстраций. Мы верили в наши идеалы. Они не потеряли своей актуальности и сегодня. Свобода, равенство, братство! Какая может быть этому альтернатива?». Космач указывает дорогу: «… научные центры обратятся к ренессансу изучения истории большевизма и советского периода. Безусловно, необходим взвешенный подход. Спустя столетие это сделать гораздо легче, чем по горячим следам» [20]. Видимо, свою статью этот доктор наук относит к взвешенному подходу. Ну подумаешь, что лозунги Французской революции он выдает за идеалы Октябрьской! Им все равно альтернативы нет — особенно если в этом кайзеровский генштаб помогает…

Не абы кто, а доктор философских наук Игорь Чубайс вещает на канале «Россия»: Керенский — «самый авторитетный источник» — «доказывает, что Ленин — изменник», да вдобавок «эту же мысль высказывает никто иной, как Владимир Владимирович Путин: […] Ленин заложил атомную бомбу под государство» [21]. Верноподданническая ссылка ультралиберала на Путина просто умиляет. Что Путин, что Керенский — оба историки так себе, но Чубайсу других не надо. Керенский получал сведения о Ленине от спецслужб, их он и повторяет в мемуарах. Чубайс с деланной наивностью доверяет сознательно сфальсифицированной информации. К сожалению, не раз еще придется столкнуться с лебезящим перед властью мнением: что сказали спецслужбы — то правда, что ляпнул вечно путающий Бернштейна с Бронштейном «национальный лидер» — то истина! На сайте «Каспаров» брат приватизатора всея Руси старательно воспроизводит свой конспект Керенского и призывает к ленинопаду [22].

Другой доктор философских наук, Владимир Жириновский в обычном для себя припадке клоунады вспоминает и о событиях 1917 г.: «… забастовки все были проплачены! Лишнее доказательство: за участие в забастовке платили в три раза больше, чем зарплата рабочего; […] все, кто дошел до хлебного прилавка, могли взять хлеба, сколько хотели; […] в стране есть конституция» (имеется в виду при царе); «немецкие деньги уже гуляли по стране, в 1905 г. японские деньги гуляли»; в 1905 г. «шли целые пароходы с оружием» — это были английские винтовки; это все, включая и Октябрь — «первые оранжевые революции» [23]. Ну так уж и первые? А как же Гришка Отрепьев с польскими кошельками и боевиками?

Не бросают докторов наук в одиночестве и спикеры первой величины, но их слова о врагах России 1917 года более абстрактны и обтекаемы. Нельзя мелочно требовать от них точности — они ведь высокие истины изрекают. Так, уже упоминавшийся президент еще летом 2014 г. на фоне одиозной PR-кампании достижений Первой мировой войны выразил свое негодование: «… победа была украдена теми, кто призывал к поражению своей армии, сеял распри внутри России, рвался к власти, предавая национальные интересы» [24]. Патриарх Гундяев (да-да, оперативный псевдоним Кирилл) углядел божье воздаяние: «Революция была великим преступлением, и те, кто обманывал народ, кто вводил его в заблуждение, кто провоцировал его на конфликты, преследовали совсем не те цели, которые они открыто декларировали. Была совсем другая повестка дня, о которой люди даже не помышляли. […] Почти каждый, кто совершал революцию, пал жертвой последующих репрессий, — те, кто проливал невинную кровь, кто пытал и мучил, кто разрушал основы народной жизни, кто искоренял веру и разрушал храмы» (курсив мой. — Р.В.) [25]. Возникает крамольная мысль: а все пресловутые «новомученики» — они тоже пали жертвами за пролитие невинной крови и искоренение веры? Или господь Кирилла в своей милости по другим причинам им такой же билет выдал? В другой раз Кирилл смелее вознес слово «правды»: «… как подвергалась оплеванию, биению, заушению Церковь наша в преддверии революционных событий, какие мифы использовались для того, чтобы скомпрометировать Церковь, скомпрометировать государя-императора, царствующую династию и тем самым подорвать основы государственного строя. И ведь удалось! Иногда, как бы ставя себя на место тех поколений, думаешь: “Какая была наивность! Неужели люди не понимали, что ими играют, что организована прекрасная пропагандистская работа, что эта работа осуществляется за деньги, чаще всего иностранные? Ведь так это ясно и просто!” Но сегодня практически повторяется то, что было в прошлом» [26]. Откуда такая уверенность — неужто чеки лично изучал?!

За патриархом петушком поспевает и православное «гражданское общество»: «Русская миссия» представила в Общественной палате документ «1917—2117. Взгляд в будущее». В нем Февраль и Октябрь 1917 года приравниваются к 1991 и 1993 годам и указывается: «Не стоит недооценивать и фактора внешнего вмешательства. Социальные противоречия […] были использованы злонамеренными или идеалистически-безответственными “элитными” силами, которые навязали свою волю стране через грубую силу, обман, заговор, политические манипуляции» [27].

Все эти ораторы избегают фактов, предпочитая делать агрессивные, но расплывчатые наскоки. Не требуется много усилий, чтобы догадаться, что они обращены против «предателей-большевиков». В их устах — и президента, и патриарха, и всех нижестоящих — это прекрасно соседствует с увещеваниями о «примирении», которое должны навязать обществу мероприятия этого, сотого года революции. И церковные, и светские власти воспроизводят лживую пропаганду смирения, идущую от дореволюционной РПЦ и предназначенную для обуздания угнетенных. Сами же они руководствуются мотивами страха и мести.

Наконец, и деятели, с позволения сказать, культуры своим «талантом» освящают конспирологические бредни. Режиссер Владимир Хотиненко подоспел к юбилейному году с сериалом «Меморандум Парвуса», который в итоге переименовали в «Демона революции» (это говорит о безграмотности создателей: так называли все-таки Троцкого, а не Парвуса). В период съемок Хотиненко делился светлыми мыслями. «Для меня история, за которую я взялся, — это своеобразное продолжение “Бесов” Достоевского: попытка разыскать причины произошедшего в октябре 1917-го. […] считаю, что революция была неизбежна. Если Господь попустил, чтобы это случилось, значит, так было нужно. […] Нужно было пройти через все эти ужасы для того, чтобы поменялся генотип. Чтобы появилось поколение, которое будет способно выдержать вот такое испытание. Какая химия судьбы российской!» [28] В чудовищной чехарде мыслей Хотиненко мелькает суждение о неизбежности и прогрессивности революции, но это не более чем треп, иначе почему же он решил заострить внимание на Парвусе? Хотел бы о неизбежности революции — снимал бы про Ленский расстрел, от фактуры 1912 года все «Левиафаны» завистливо заскулили бы. Хотел бы о прогрессивности — снимал бы о культурной революции в тысяче ее проявлений (попробовал бы он хотя бы приблизиться к уровню «Ангелов революции» Федорченко), об эмансипации женщин, о сельскохозяйственных коммунах (добровольных!), о симпатиях и интересе к молодому СССР во всем мире. Да нет же, Хотиненко нужна громкая сенсация, дутый скандал и корзина грязного белья. «Когда же я в это нырнул — горизонты открылись невероятные. Открылся новый, невероятный персонаж, который принял решительное участие — Парвус» [29]. И еще: «Мы рассказываем о том, что Парвус организовал поезд, в котором Ленин мог пересечь территорию воюющей Германии и вернуться в Россию. […] сюжет строится на событиях либо малоизвестных, либо тех, которых историки не касались вообще, — поэтому у нас не документальное кино» [30]. И чего он только юлит? Алкает человек лавров Толкина—Джексона — имеет полное право: немножко малоизвестных событий и — бац! — у вас уже «Ленин, или Туда и обратно», «Властелин революции: Возвращение Ленина». Голливуд обзавидуется!

Подельник под стать Хотиненко: «Вся канва событий полностью соответствует историческим фактам, а вот ее наполнение — то есть непосредственно поведение персонажей, их разговоры, взаимоотношения — это уже художественный домысел, — добавляет продюсер Александр Роднянский» [31]. Похоже, эта отговорка имени утомленного солнцем Михалкова стала своеобразным маркером: услышал ее — жди в «шедевре» крещенных мин (можно, кстати, сразу под Россию) да всех этих михалковых, бондарчуков, хабенских, безруковых и иже с ними, играющих михалковых, бондарчуков, хабенских, безруковых и прочая, прочая, прочая. Не иначе! Цель у них такая: состряпать по западным лекалам киноленту, всеми своими штампами ориентированную на голливудизированного зрителя — как же, Канны и Оскар им подавай! — и при этом нажиться с бюджетных средств в процессе съемок. И совсем неудивительно, что подобные «творцы» столь охотно рвутся скандализировать действительную историю. С одной стороны, киноистория всегда привлекает тех, кому не хватает времени или сил (в том числе умственных) на знакомство с первичными и вторичными источниками. С другой же, паразитирование на «интерпретациях» реальной истории позволяет легче скрывать интеллектуальную никчемность и совершеннейшую бесталанность «культурных величин» современности. Даром что Минкульт и Минобр на протяжении последней четверти века весьма ответственно подходят к делу формирования соответствующей аудитории — аудитории с ампутированным чувством брезгливости — массовых потребителей массовой продукции творческой жизнедеятельности.

И, будто бы в подтверждение этих мыслей, другой продюсер сериала, Сергей Мелькумов, выносит вердикт: история «о возвращении Ленина из эмиграции в революционный Петербург в пломбированном вагоне, о роли немецких денег в октябрьском перевороте […] — […] один из наименее известных и потому вызывающих жгучий интерес аудитории эпизодов революции. Первый вариант сценария был написан еще в 2009 году Эдуардом Володарским, но мы его неоднократно переписывали. […] Понятное дело, что в истории возвращения Ленина в Россию именно Парвус сыграл ключевую роль, поэтому логично, что все события развиваются вокруг него» [32]. Понятное дело! Куда уж в такой канаве… простите, канве без наполнителя из «художественного домысла»?

Интересны подробности создания сценария. Изначально он был спровоцирован безграмотным фильмом Е. Чавчавадзе «Кто заплатил Ленину?» (2004 г.). В первом варианте Володарского, по признанию Хотиненко, «… было маловато Ленина, зато Парвус был изображен крупными штрихами, этакий черный-пречерный человечище — оставалось дорисовать лишь рога, копыта и хвост» [33]. Хотиненко считает, что он внес объективность в сценарий.

Все вышеприведенные цитаты Хотиненко относятся к периоду съемок, к ним можно прибавить его суждение о Парвусе и Ленине: «… они были очень разные, просто совпали цели. Если сначала Парвус считал, что он выбрал себе орудие замечательное, то Ленин его обыграл просто. Он потом его отодвинул» [34]. Это явно нужно понимать так, что Ленин использовал Парвуса, то есть употребил на свои цели полученные тем от немцев деньги. Зато после съемок режиссер заявил: «Ленин же никаких денег от немцев не брал — это совершенно точно. Более того, Парвусу он, в конце концов, сказал: “Революцию надо делать чистыми руками!”» [35] На сем, казалось бы, и вопрос закрыть, да только снято было и пропагандироваться будет совершенно другое! Тем более, что Ленин сказал это не Парвусу, а Радеку (в его передаче это звучало так: «… нельзя браться за дело революции грязными руками») в ответ на очередной проект Парвуса — организовать вместе с большевиками всеобщую забастовку уже в Германии, если она не пойдет на заключение мира с Россией. Лично с Парвусом Ленин встречался последний раз летом 1915 г. и отказался от сотрудничества и предложенных денег, что в 1918 г. признал и сам Парвус, хотя он в тот момент был явно не заинтересован в преуменьшении своего влияния на большевиков [36].

И вот уже телеканал «Россия 1» вещает перед премьерой сериала: большевики, мол, были хитры, «от услуг Парвуса они не отказывались. Так, основанная им в Копенгагене в 1915 году импортно-экспортная компания исправно поставляла в Россию необходимые революционерам товары, иногда контрабандным путем». Эта контора Парвуса—Ганецкого продавала канцелярские и медицинские товары. Неужто подпольщики ими вооружались? Страшно даже представить, что озверевшие большевики вытворяли с несчастными городовыми и казаками при помощи дамских чулок, карандашей, термометров и презервативов! «Билеты оплачивает Парвус, и русские революционеры в опломбированном вагоне, из которого им запрещено выходить, отправляются в Стокгольм. […] стараниями Парвуса на Финляндском вокзале Петрограда Ильичу была организована торжественная встреча» [37]. Парвус руководил встречей из-за границы? Во всем революционном Петрограде своих организаторов не нашлось?

Другие СМИ не отстают и, либо, как «Ведомости», ломятся в открытую дверь и якобы срывают покровы тайны: «Долгие годы Парвуса в нашей истории как бы не было, как “не было” и немецких денег, влитых в октябрьский переворот» [38]. Либо, как «BFM», ударяются во вскрытие подковерных интриг во властных элитах: «Немецкие деньги, на которые была сделана революция, — движущая сила всего сюжета. Парвус в чем-то списан с Березовского, Ленин — с Навального…» [39]. О, этот журнализм высшей пробы! Навальный был как-то связан с Березовским? Не спутали ли, случаем, Навального с Путиным?

Смешно после этого слышать от Хотиненко, что он не очерняет Ленина. СМИ ловко используют его сериал как повод, чтобы обдурить читателей. Хотиненко дал прикрытие для новой антиреволюционной кампании накануне юбилея.

Итак, на читателя и зрителя оказывается сильное давление, их принуждают верить мифу о «немецком следе» в революции. Мифотворцы агрессивно атакуют, избегая приводить доказательства и подсовывая явную ложь об исторических событиях. Конечно, звучат и разоблачения этих домыслов, но они редки, они не подаются сенсационно, они чаще звучат как оправдание. Они уступают мифам, которые побеждают своей убогостью и примитивностью. Наглядным признаком затмения разума является участие в этой клеветнической кампании историков. Я собираюсь уделить особое внимание одному такому случаю. Он особенно отвратителен, потому что является откровенной попыткой нивелировать значение достоверных и очень важных документов.

Ценные сведения об истории создания мифа дает следственное дело большевиков, которое велось в июле—октябре 1917 г., и материалы которого в значительном объеме были опубликованы несколько лет назад (некоторые выдержки из них выходили в советских журналах еще в 1920-х). Многие документы из этого дела были изданы Светланой Сергеевной Поповой [40], которая на их основе показала несостоятельность мифа. Видимо, эта публикация была частной инициативой С.С. Поповой, которая провела огромное исследование и, к сожалению, умерла через год после его выхода.

Одновременно с этим к делу подключились большие игроки: издательство РОССПЭН заручилось поддержкой государства, получило грант и опубликовало до 70 % документов из дела против большевиков [41]. Казалось бы, изучение документов должно было завершиться разоблачением всех заблуждений вокруг «предательства» ленинцев. На деле же в предисловии и комментариях к этому изданию О.К. Иванцова воскресила самые вопиющие мифы.

Сама Иванцова со своими не только антибольшевистскими, но и антиисторическими взглядами, является печальным образчиком стремительно деградировавшей науки, поэтому нужно и ей самой уделить внимание. Ольга Константиновна Иванцова в 2004 г. получила степень кандидата философских наук за исследование «Философия либерального консерватизма: П.Б. Струве (Опыт историко-философского анализа)». В 2010 г. она поучаствовала в выпуске сразу нескольких книг близкой тематики: это были сборники работ того же Струве, Сергея Булгакова, российских идеалистов. Но еще в 2003 г. Иванцова была ответственным составителем и автором предисловия двухтомной публикации материалов о «деле генерала Корнилова». Не удалось установить, являлась ли она к этому моменту архивным работником, какой она имела опыт архивной работы, было ли у нее вообще историческое образование. Смущает не то, что кандидат философских наук занимается изданием архивных документов, а то, что нет никаких сведений о ее научных публикациях по историческим темам. Между тем, в 2014 г. она выступила также как составитель сборника материалов о гетмане Скоропадском и как автор предисловия к нему, а в 2016 г. участвовала в составлении трехтомника документов «Советский Союз и польское военно-политическое подполье, апрель 1943 — декабрь 1945», который тематически слишком уж выбивается из сферы ее прежних «интересов». Нетрудно подсчитать, что за семь лет, начиная с 2010 г. (без учета более раннего «корниловского» сборника), Иванцова осуществила шесть больших публикаторских проектов — такой работоспособностью вряд ли могли бы похвастаться и выдающиеся советские архивисты и ученые. Известно также, что ныне Иванцова является главным специалистом Государственного архива РФ, а в 2016 г. получила от Росархива диплом второй степени за участие в издании как раз «дела большевиков» [42].

Так или иначе, Иванцова предстает перед нами как вроде бы опытный научный сотрудник, казалось бы, умеющий работать с архивными документами и исследованиями других историков. Но ее финальный вывод в предисловии к «делу большевиков» говорит об обратном:

«С точки зрения 2012 г. мы смогли бы сформулировать обвинение против большевиков на двух уровнях: на уровне юридической науки и на уровне политической идеологии.

С точки зрения юридической науки мы имеем дело с государственной изменой: использованием полученных из германского источника через посредство А.Л. Гельфанда и через товарооборот фирмы Парвуса—Ганецкого денег для свержения законной власти и законом установленного порядка. Понятно, что шпионаж в пользу Германии — не более чем политический миф.

С точки зрения политической идеологии обвинить большевиков сложнее. В контексте социал-демократической теории факт получения финансовых субсидий от политического врага России — Германии превращался из негативного в позитивный.

С позиции теории перманентной революции, согласно которой страна, первая совершившая социалистическую революцию, способствовала развитию мирового революционного процесса и подталкивала революции в других странах, деятельность большевиков выглядит совершенно иначе: получая деньги от Германии, они если и оказывали ей “услугу”, то только “медвежью”. Последующие истории, и прежде всего истории революционных выступлений в Германии, наглядно иллюстрируют это.

А поэтому на уровне идеологии обвинение большевиков может быть сформулировано главным образом как несоответствие стратегии и тактики большевизма нормам политической морали.

После 70 лет советской истории наше поколение, может быть, как никакое другое, понимает, что государственная измена большевиков выражалась не в их коммерческой деятельности, вполне естественной для партии, которой нужны огромные средства, и не в получении денег из германского источника, которые революционная страна потом все равно обратит против этого самого источника, но в их антигосударственной по сути идеологии.

Но это не было очевидным для того поколения, которое вело расследование в 1917 г.

Октябрьский переворот не дал возможности предъявить большевикам уже сформулированное на языке юридической науки обвинение. Но на языке идеологии им вынесла обвинение, как ни банально это звучит, сама история. С нормами права и политической морали большевики всегда были “не в ладах”. Последующие почти 70 лет российской истории — лучшее доказательство справедливости такого обвинения, так и не сформулированного в рамках Предварительного следствия в июле—октябре 1917 г.» [43].

Стоило ли заниматься (или делать вид, что занимаешься?) изучением подлинных свидетельств, чтобы в итоге выпалить стандартную антибольшевистскую глупость? Вывод Иванцовой ничуть не отличается от вышеприведенных наветов, авторы коих не только в архивы не заглядывают, но и всем доступные книги не читают или читают крайне избирательно. Эти утверждения Иванцовой не имели подтверждения и в прежних документальных публикациях, не имеют они доказательств и в материалах ее собственной книги.

При этом сама Иванцова так отзывается о работе С.С. Поповой: « …трудно назвать исследование объективным, если на его титуле значится: “Документальное опровержение одной новомодной антисоветской фальшивки”. Убежденность автора в деле Ленина как в такой “антисоветской фальшивке” заставляет автора крайне односторонне относиться ко всем богатейшим документальным свидетельствам…». И даже так: «… идеологическая ангажированность авторов способна свести на “нет” все попытки обратиться к новым источникам (С.С. Попова)» [44]. Цепляние Иванцовой к надписи на титуле может только рассмешить, ведь эта надпись является не частью названия книги, а способом привлечь внимание читателя. И добавило эту надпись издание скорее всего без участия С.С. Поповой. К тому же, по сути к этой формулировке может быть только одна претензия: фальшивка эта далеко не новомодная!

Если бы все руководствовались принципом объективности по Иванцовой, то многие исторические исследования приобрели бы довольно странный вид. Владимиру Бурцеву (настроенному, кстати, антибольшевистски) пришлось бы тогда «неодносторонне» разоблачать фальшивку царской охранки — «Протоколы сионских мудрецов». Филолог Андрей Зализняк был бы вынужден искать компромисс с выдумками «Влесовой книги». Джон Рид, Джордж Кеннан и Виталий Старцев должны были бы умерить свой пыл и не разносить в пух и прах фальшивку Оссендовского — «документы Сиссона». И многие белогвардейские антикоммунистические подделки («Письмо Зиновьева» и т.п.) нельзя было бы называть подделками. Тогда бы обо всех этих псевдодокументах пришлось бы говорить в духе Иванцовой: «ну да, в них есть бездоказательные заявления, но ведь вообще написано красиво и все по делу!» Да и нацистов, выходит, нужно было призывать к компромиссу: сожгите, мол, книги Брехта, а хоть Фейхтвангера оставьте! И их сегодняшних наследников, стало быть, нужно уговаривать: валите памятники Ленину, черт с ним, а Петровского все же пощадите! Ну-ну.

О самой же Иванцовой даже нельзя сказать, что она ангажирована — она попросту безграмотна и глупа. Достаточно приступить к сравнению ее предисловия к собранию документов с содержанием самих документов, как вас начнет преследовать крамольная мысль: либо предисловие писалось человеком даже не посчитавший нужным ознакомиться с публикуемыми им документами, либо предисловие писалось для тех, кто дальше предисловий обычно не читает, однако очень хочет заполучить тома аргументированных доказательств! Все от того, что в собственных суждениях Иванцова поразительно нагло игнорирует документы, которые сама же и делает доступными всем желающим. Ни профессионализм, ни стремление сохранить свое честное имя и не прослыть лжецом не останавливают ее — и это она-то рассуждает о том, как надо быть в ладах с моралью?! Это она-то, не имея тематических научных публикаций, пытается учить объективности С.С. Попову, которая свою первую статью по этой теме выпустила еще в 1994 г. [45] Очень морально и профессионально! Несомненно, это полностью лежит в русле заветов неоконсервативной пропаганды (мораль, смирение, примирение), которые не мешают самим пропагандистам откровенно сводить счеты со своими историческими и сегодняшними противниками.

Иванцова не прогадала: ей вручили награду за эту, с позволения сказать, работу, и никто не подверг критике ее антинаучные писания [46]. В специализированных журналах («Вопросы истории», «Российская история», «Новая и новейшая история», «Отечественные архивы») за 2012—2014 гг. нет рецензий на книгу Иванцовой. Возникает вопрос: какие были основания вручать ей награду, если не было вообще никакого отзыва на ее работу?! Это какая-то михалковщина от архивов — награждаем сами себя по собственному решению.

Позором для всего «исторического сообщества» является то, что столь вызывающие высказывания Иванцовой по отнюдь не маргинальной теме остались без достойного ответа. Например, историк Александр Шубин, ссылаясь в своих публикациях на сведения из следственного дела, не находит нужным хоть вкратце сказать о позиции Иванцовой, не говоря уже о том, чтобы написать об этом отдельно и подробно [47]. Федор Гайда и Федор Селезнев, пересказывая в своей заметке основные постулаты Иванцовой, тоже ни полусловом не оценивают их обоснованность и лишь в конце отмечают то, что и Иванцова вынуждена признать: следователям «не удалось доказать … шпионской деятельности большевиков» [48]. Все это — очевидный признак полного отказа ученых от ответственности перед читателем, просвещению которого они обязаны помогать и путем опровержения выдумок таких зарвавшихся лжеученых как Иванцова. Эти историки издают собственные книги, но не читают чужие работы или же трусят высказываться об их качестве, либо же просто считают это «нерациональным»: грант на критический разбор о творении Иванцовой не получишь, да и не всякое издание такую статью примет — так стоит ли дразнить гусей?! Как Иванцова, возможно, не читала того, что публикует, так и специалисты по теме, вероятно, не читают Иванцову. Безнаказанность за подобную псевдонаучную работу приведет к тому, что лженаука заполонит абсолютно все. Равнодушное молчание сменится могильной тишиной.

Я буду широко использовать документы из публикации Иванцовой, сравнивая их с тем, что утверждает она сама [49].

Старые сказки на новый лад

— Вот, — кричит [полковник], — ваши депутаты… Головы им поотвертывать за подрыв дисциплины… Дурак дурака чище, а, может быть, и немецкие шпионы. Качнулись посунулись задышали едуче… — Шпио-о-оны? — Во-о-о… — Ты, господин полковник, наших болячек не ковыряй… Плохие, да свои. — Хищный гад, ему бы старый режим. — Шпиёны, слышь? — Дай ему, Кужель, бам барарам по-лягушиному, впереверт его по-мартышиному, три кишки, погано очко!.. Дай ему, в нем золотой дух Николая Второго!.. [...] Раздергали мы командировы ребра, растоптали его кишки, а зверство наше только еще силу набирало, сердце в каждом ходило волной, и кулак просил удара…

Артём Весёлый. «Россия, кровью умытая»

Царско-буржуазная империи к 1917 г. стала поразительным в своей отвратительности вместилищем всего отжившего и уродливого, лишенного способности бороться и сознавать требования времени и масс. Захлестнувшие все шпиономания и германофобия — наглядные примеры бессилия осознать истинные причины происходящего. Постылый абсолютизм, позорная распутинщина и бесславные поражения на фронтах всемерно поощряли поиски «темных сил». Бездарная правительственная пропаганда могла лишь насаждать образ врага, что оборачивалось немецкими погромами, но не была способна объяснить, ради чего стоит воевать. Неграмотные бойцы пели в окопах «вы германцы-азиаты, из-за вас идем в солдаты…», но их фронтовой опыт, стоивший многой крови, все же заставлял понять, что счет нужно предъявлять своим властителям и погонщикам. А эти последние, стоявшие одной ногой уже на свалке истории, продолжали сетовать о «происках врага».

Лев Троцкий описал, как обвинения в прислуживании немцам перебрасывались справа налево: «Либералы заодно с неудачливыми генералами везде и во всем искали немецкую руку. Камарилья считалась германофильской. Клику Распутина в целом либералы считали или, по крайней мере, объявляли действующей по инструкциям Потсдама. Царицу широко и открыто обвиняли в шпионстве: ей приписывали, даже в придворных кругах, ответственность за потопление немцами судна, на котором генерал Китченер ехал в Россию. Правые, разумеется, не оставались в долгу. Завадский рассказывает, как товарищ министра внутренних дел Белецкий пытался в начале 1916 года создать дело против национал-либерального промышленника Гучкова, обвиняя его в “действиях, граничащих по военному времени с государственной изменой...”. Разоблачая подвиги Белецкого, Курлов, тоже бывший товарищ министра внутренних дел, в свою очередь спрашивает Милюкова: “За какую честную по отношению к родине работу были получены им двести тысяч рублей «финляндских» денег, переведенных по почте ему на имя швейцара его дома?” Кавычки над “финляндскими” деньгами должны показать, что дело шло о немецких деньгах. А между тем Милюков имел вполне заслуженную репутацию германофоба! В правительственных кругах считали вообще доказанным, что все оппозиционные партии действуют на немецкие деньги. В августе 1915 года, когда ждали волнений в связи с намеченным роспуском Думы, морской министр Григорович, считавшийся почти либералом, говорил на заседании правительства: “Немцы ведут усиленную пропаганду и заваливают деньгами противоправительственные организации”. Октябристы и кадеты, негодуя на такого рода инсинуации, не задумывались, однако, отводить их влево от себя. По поводу полупатриотической речи меньшевика Чхеидзе в начале войны председатель Думы Родзянко писал: “Последствия доказали в дальнейшем близость Чхеидзе к германским кругам”. Тщетно было бы ждать хоть тени доказательства!» [50]. Приведя далее еще ряд подобных обвинений в адрес деятелей Петросовета, исходивших от вчерашних «немецких шпионов», Троцкий подытожил: «Проезд Ленина через Германию открыл перед шовинистической демагогией неисчерпаемые возможности» [51].

Все эти однообразные обличения оставались без доказательств. Но от обилия германофобской риторики обыватель мог начать искренне верить в то, что выстраивается целая очередь в кассу за получением оплаты от Германии. После такой безостановочной пропаганды обвинение кого угодно в пособничестве немцам уже вряд ли могло удивить. Доказательств тоже уже не требовалось. Вот, скажем, малоизвестный факт «разоблачения» охранкой турецкой панисламистской пропаганды в Туркестане во время мировой войны. После того, как в конце 1914 г. Турция вступила в войну против России, местная охранка гордо отрапортовала об аресте богача, на квартире которого были найдены прокламации с печатью и с призывом жертвовать в пользу панисламского движения. Однако когда один из администраторов взялся проверить победные реляции спецслужб, оказалось, что прокламации печатались и хранились на квартире сотрудника охранки, который и подбросил их богачу. Затем в Ташкенте были арестованы почти все местные судьи по обвинению в переписке с афганским эмиром, но вскоре они были выпущены, а письма припрятаны подальше, так как вскрылся факт изготовления их той же охранкой [52]. Эти факты на заседании Думы в декабре 1916 г. озвучил Керенский, и голоса депутатов слева откликнулись: «здорово, это обычно» (курсив мой. — Р.В.). Напомню, что на тот момент большевистские депутаты слева уже не сидели, они были сосланы в Сибирь. А сам Керенский через полгода не погнушается участия в подобной же охоте на ведьм против Ленина.

Ксенофобия и шпиономания, являвшиеся признаками неспособности вести войну — вот что стало первым фактором, который позволил клевете на большевиков распространиться со скоростью лесного пожара.

Вместо этой придуманной очереди «немецких агентов» существовала самая реальная свора выгодополучателей от войны. Промышленники обогащались на военных заказах и желали, чтобы произведенное ими вооружение было уничтожено в очередной атаке, — ведь это сулило им новые заказы. Каждый новый день войны стоил стране порядка 55 млн руб. (эту цифру называло само Временное правительство [53]). Помещики, успешно уклонявшиеся от военных реквизиций, требовали себе на поля пленных (бесплатный труд) и беженцев (труд за копейки), нанимали голодающих крестьян за еду и наживались на выгодных правительственных закупках продовольствия [54]. Спекулянты в ситуации галопирующей инфляции придерживали товары на складах, ожидая скачка цен и провоцируя панику потребителей. Миллионеры-булочники, не желая продавать пайковый хлеб по государственным ценам, куда больше прежнего выпекали булочно-кондитерские изделия и продавали их по рыночной цене [55]. Никогда еще так громко и нагло над страной не раздавался «хруст французской булки»!

Военные, воспитанные в шовинизме, грезили о кресте над Святой Софией. Снабженческие тыловые организации плодили теплые места для интеллектуалов, щеголявших в камуфляже по своей причастности к делу войны. Пропагандисты милитаризма не сходили с газетных страниц и с церковных амвонов. Все рвачи и проныры мечтали зарекомендовать себя стойкими сторонниками войны и через это выслужиться и, дай бог, ухватить награду. Все деляги жаждали завоеваний и открытия новых рынков, и даже записной либерал Милюков требовал империалистических захватов на Черном море, заслужив за это «титул» Дарданелльский.

За всем этим стоял по часам росший государственный долг. К мировой войне романовская империя с 1860-х гг., свято исповедуя веру в иностранный капитал (ничего не напоминает?), накопила 5,9 млрд руб. внешнего долга. Для сравнения: по оценкам крупнейшего знатока царских финансов И.Ф. Гиндина, за этот же срок 6,5 млрд были потрачены сугубо на поддержку дворянства — т.е. объективно впустую для страны [56]. Примечательно, что в 1914 г. из не зависимых и не полуколониальных стран внешний государственный долг имели только Япония и Россия; российский долг был в 2,6 раз больше японского [57]. К октябрю 1917 г. внешний долг вырос до 14,9 млрд (на 9 млрд за годы войны), внутренний — до 26,7 (за войну — на 19,3), что в сумме дало 41,6 млрд руб. [58] (для сравнения, довоенный годовой доход империи — 2—3 млрд). Только за осень 1917 г. шедшее к краху Временное правительство назанимало у союзников порядка 700 млн в разных валютах, но и этих средств не хватало, чтобы покрыть военные заказы в этих странах. Однако и достигнутые договоренности союзники позволяли себе не выполнять: за 1917 г. они поставили только 2/3 угля и ½ военных грузов от обещанного, а на 1918 г. собирались дать только ¼ тоннажа, необходимого для перевозки грузов [59]. На этом плачевном примере можно наблюдать, как страну затягивало в механизм зависимости: Россия вгонялась в долги, выделенные ей деньги сразу шли союзническим компаниям, произведенное ими вооружение не доходило до России, которая тем не менее должна была держать фронт! Союзники уже не брали в расчет собственную позицию России, например, ведя без ее ведома сепаратные переговоры с Австрией [60]. При сдаче русскими войсками Риги в августе и высадке германского десанта на острове Эзель в сентябре флот союзников-англичан никак не помогал русским войскам. Зато еще заранее главнокомандующий Корнилов и все буржуазное общество обвиняло Советы в будущей сдаче, и после именно на них и на большевиков валило всю ответственность за разложение армии. Однако сами события показали, что тесно связанные с большевиками латышские стрелки и балтийские матросы оборонялись упорнее всех [61]. Союзники не только не помогали русским войскам, но и уничтожали их. Во Франции стояла русская дивизия, услужливо переброшенная на Западный фронт в 1916 г. Под влиянием революционных новостей часть низших чинов потребовала возвращения в Россию. Не поддержавшие их сослуживцы вместе с французскими военными в начале сентября открыли по ним артиллерийский огонь, убив 8 и ранив 44 солдат. И это по официальным данным военных, которые ни французское, ни Временное правительство проверять не собирались, совершенно равнодушно относясь к убийству солдат. Дивизия отказывалась сдаваться в течение недели. После сдачи солдаты были брошены в тюрьмы и отправлены на каторгу в Новую Каледонию. Тем, кто смог пережить это, посчастливилось вернуться домой только в 1919—1921 гг. [62] И вот перед такими «союзниками» нужно было исполнять свои обязательства?!

Под нависающим козырьком долгов союзники вели все более откровенное вмешательство в политику усилиями их активных миссий и советников и в военное дело путем подчинения своему контролю заграничных заказов для армии. Дело шло уже и к их проникновению в экономику: надо же проследить, чтобы России было с чего отдавать этот величайший денежный долг после того, как она отдаст свой долг союзника, бросая в бой все новые контингенты по призыву Антанты. Стоп! А почему Россия должна платить долг дважды?! Не думайте, не думайте! Слушайте хруст булки, высматривайте на горизонте Дарданеллы!

Можно как угодно относиться к деятельности Парвуса, но нельзя не признать справедливость его слов: «В то время как вы ищете немецкие деньги и клеймите торговца, который приобретает немецкий товар, как политического преступника, вы не замечаете или не хотите замечать, как английские, французские, американские деньги коррумпируют государство, экономически закабаляют, политически порабощают державу» [63].

Слушали и высматривали. А тех, кто слышал стон, видел кровь и задавал вопросы, травили. Крестьяне недовольны реквизициями? — слепцы! Солдаты мрачны и не хотят в атаку? — малодушные! Рабочие просят прибавить оклад? — шкурники! Революционеры пророчат поражение и крах? — у-у-у, изменники!

Для этой «приличной» воинствующей России спор заключался лишь в одном: затягивать войну в надежде на то, что экономика Германской, Австро-Венгерской и Османской империй надорвется быстрее собственной, или накопить силы и броситься в последнее самоубийственное наступление. И то, и другое означало для рабочих и крестьян крепкое затягивание поясов, для солдат — новые жертвы, для буржуазии — растущие доходы, и для всех — усиление воинствующего шовинизма и затмение разума. Революция означала остановку этого гигантского потока прибылей для верхушки общества. Желание безостановочно набивать карманы — еще один фактор готовности к борьбе с революцией любыми средствами.

Почему-то нынешние апологеты царя, церкви, армии, интеллектуалов, кадетов и буржуазной демократии забывают о существовании этих очевидных ненасытных меркантильных устремлений. Неужели действительно трое суток езды Ленина с товарищами по территории Германии страшнее трех лет войны, которую вели и желали продолжать все эти господа? Разве не очевидно, что открытые и твердые революционные взгляды большевиков — это последовательная позиция, а позорная беспринципность — это как раз в начале войны быстрое «переобувание» интеллектуалов, экстренно принявшихся изгонять немцев из своих кругов, и правых, которые «совершенно не смущались тем обстоятельством, что вплоть до 1914 г. германофильские настроения бурно процветали именно в их среде» [64].

Застивший глаза шовинизм — вот еще фактор, подготовивший в 1917 г. почву для клеветы против большевиков.

Такое же шкурное поведение было свойственно и главным черносотенцам — династии Романовых. Александр III, этот лубочный «самый русский царь», получив рикошетом от народовольческой бомбы корону, не долго думая, перевел в «Bank of England» 18—20 млн руб. личных средств. В 1900 г. Николай II закрыл этот счет, но, по предположению историка И.В. Зимина, он «повторно открыл счет в одном из банков Англии в промежутке между 1907 и 1914 гг. Судя по всему, этот счет был довольно крупным, однако никаких документальных свидетельств его существования нам обнаружить не удалось», к началу 1917 г. эти деньги были исчерпаны [65]. Но основные личные средства Николай размещал в Германии: «только с ноября 1905 по июль 1906 г. на секретных счетах в Германском имперском банке разместили 462 936 ф. ст. и 9 487 100 немецких марок. И это только те суммы, которые автор достоверно отследил по указанным в сносках архивным документам» [66]. Нетрудно заметить, что Николай, следуя примеры папаши, вывозил деньги в разгар революции, заключив в то же время знаменитый «контрреволюционный заем» в 1 млрд руб. Более того, в 1905 г. он был готов бежать из страны на кайзеровском военном корабле (есть основания полагать, что германская подлодка в течение пяти месяцев дежурила у дворца царя в Петергофе) [67]. Перед мировой войной в Германии на счетах царских дочек лежало почти 13 млн руб., они так и назывались — «детские деньги». В 1914 г. эти деньги, как и деньги царицы, не были выведены со счетов, следовательно, проценты на них продолжали начисляться! Зимин считает, что таким образом царь якобы пожертвовал личными средствами, оставив их на счетах в немецких банках, чтобы сим высокодуховным деянием замаскировать вывод из тех же немецких банков средств государственных (до 100 млн руб.), что всякому имеющему начальное представление о бухгалтерском учёте покажется немного фантастичным. С такой внимательностью еврейских банкиров (или банкиров немецкого генштаба) никакого жидомасонского (антирусского) заговора не сваришь! Напрашивается иное объяснение: Германия, против которой он вел войну, представлялась царю надежным и приветливым местом! Романов снова принялся вывозить деньги в закипающей обстановке начала 1917 г.: «В январе 1917 г. 2 244 ящика с золотом в слитках и в золотых монетах отправлялись в США из Владивостока на закупки оружия. При этом 5,5 т “личного золота” Николая II должны были быть переправлены из США в “Бразерс Бэрринг Банк” в Лондоне. Эти 5,5 т составляли 20 млн ф. ст., или 187 млн золотых рублей»; в конце концов эти деньги были захвачены японцами [68]. Почему любители поискать руку Лондона или Берлина в вечно пустой революционной кассе закрывают глаза на такие факты? Почему не рассуждают громогласно о том, как Романов был зависим от западных банкиров, хранящих его личные деньги, и от правителей, спасавших его лично? Эти факты биографии царя теснейшим образом сближают его с нынешним правящим классом, который под прикрытием дурнейшего патриотизма вывозит капитал на Запад, обворовывая, как и Романовы в свое время, всех трудящихся.

Неспособность соизмерить эти деяния коронованных грабителей и революционеров-бессребреников — это тоже способствовало раздуванию мифа о большевиках.

Распространяя ложь об иностранных миллионах у Ленина, милитаристы всех сортов на самом деле отнимали миллионы у народа.

Социалист социалисту рознь

Местная интеллигенция и эсеры распространяли слух, что я привожу с собой очень много германского золота и подкупаю крестьян. Указывая на мои сундуки с литературой, они говорили:

— Еле ведь тащит, наверно полные золотом...

Из воспоминаний солдата-большевика Ивана Чиненова о работе в 1917 г. на Орловщине

Внимание, вопрос: какой европейский социалист в 1917 г. предал свой народ и помог правящим классам другой страны осуществить их интересы в войне? Думаете, Ленин, добившийся перемирия с немцами? Конечно, нет. Этим предателем и пособником был французский социалист Альбер Тома. Он так горячо ратовал за ведение войны, что удостоился особого поста, порожденного войной, — министра вооружений и военной промышленности. Когда весной 1917 г. антивоенные настроения стали укрепляться в России и грозили перекинуться на другие воюющие страны, Тома вместе с такими же социалистами-пособниками буржуазии отправился в Россию, чтобы своим авторитетом «левого» поднять шовинистический настрой солдат. Т.е. втянуть в новые мясорубки и русские, и французские, и все остальные армии. «Пимен» нашей революции, Николай Суханов, назвал его Шейлоком, который явился «требовать за свои червонцы живого мяса и высасывать кровь из нашей революции» [69]. Тома курировал создание союзниками комиссии по пропаганде для воздействия на русских солдат, которая за три месяца требовала вливания 1 млн руб. [70] Усилия Тома даром не пропали: война продолжилась, еще десятки тысяч солдат погибли, еще миллионы прибылей достались военным поставщикам. В моем вопросе было небольшое лукавство: Тома прежде всего помогал правящим классам Франции, а российским уже попутно перепадало. Да и интересы своего народа он впервые предал еще раньше 1917 г., когда стал сотрудничать с буржуазией.

Для продолжения войны кроме того требовалось расправиться с ее противниками, затушевать все другие вопросы. Прочитайте «Записки о революции» Суханова, чтобы увидеть, как буржуазная пресса, не желавшая знать ничего, кроме войны, переходила от одной антисоветской и милитаристской кампании к другой — это было еще до приезда Ленина, до усиления большевиков и направлено не только против них, но и против всех социалистов. Чтобы не дать Советам усилиться, правительству нужно было затруднить возвращение из эмиграции большевиков и других групп интернационалистов-«пораженцев». Факты говорят за себя. Если группа из сорока человек (в том числе и Г.А. Алексинский, о котором еще пойдет речь) в главе с «оборонцем» Плехановым отплыла из Англии в Россию на военном корабле в сопровождении миноносцев для защиты от немецких подлодок, то революционеры Карпович и Янсон погибли на корабле, потопленном подлодкой. Эсер-«пораженец» Виктор Чернов был задержан при отъезде из Франции, а Лев Троцкий с пятью товарищами — при отъезде из США. Меньшевик-интернационалист Юлий Мартов первым предложил план проезда через Германию, которым воспользовался Ленин, но затем засомневался и стал дожидаться согласия Временного правительства. После месяца бесплодного ожидания гарантий от ареста «за измену» он решился и с соратниками последовал за Лениным без разрешения Милюкова, пропустив важнейшие события революции [71]. Ленин тем и отличался от Мартова и многих других, что понимал наивность ожидания официального дозволения. Он и использовал первую возможность, чтобы оказаться в гуще событий, а не ждать милости от чиновников. Среди тех, кто поддержал его и отправился в «ленинском вагоне» в Россию, помимо 19 немецких шпионов-большевиков, видимо, на сдачу с кайзеровских миллионов, было насыпано еще несколько бундовцев, сотрудников газеты «Наше слово» и эсер Розенблюм-Фирсов.

Для большевиков не было секретом, что немецкие власти желали выхода России из войны и рассчитывали, что возвращение «пораженцев» этому поспособствует. Они понимали и то, что их политические противники после этого станут еще громче кричать об их связях с немцами. Поэтому перед отъездом из Швейцарии Ленин с товарищами составили заявление, в котором подчеркивали: «Интернационалисты всех стран не только вправе, но обязаны использовать эту спекуляцию [германского] империалистического правительства в интересах пролетариата, не отказываясь от своего пути и не делая правительствам ни малейшей уступки. […] после завоевания рабочим классом политической власти в России мы допускаем революционную войну против империалистической Германии» (курсив мой. — Р.В.) [72]. К этой позиции присоединились интернационалисты Франции, Швейцарии, Польши, Германии и Швеции: «Не сомневаясь в том, что германское правительство спекулирует на одностороннем усилении антивоенных тенденций в России, мы заявляем:

Русские интернационалисты, которые в течение всей войны вели самую резкую борьбу против империализма вообще и германского империализма в особенности, отправляются теперь в Россию, чтобы служить там делу революции, помогут нам поднять и пролетариев других стран, и в особенности пролетариев Германии и Австрии, против их правительств. Пример героической борьбы русского пролетариата послужит лучшим поощрением для пролетариев других стран» (курсив мой. — Р.В.) [73]. Подготовка к поездке велась революционерами открыто, связанные с ней интересы обозначались ими без утайки.

Оказавшись в Петрограде, Ленин и Зиновьев выступили в Исполкоме Петросовета, где обнародовали данные о своем возвращении и доказали, что иного пути, кроме как через Германию, у них не было. В газетах и листовках они опубликовали официальные документы, раскрывавшие трудности их подготовки к возвращению. В 1924 г. было издано еще больше документальных материалов об этих событиях [74]. Хотелось бы знать, многие ли представители власти — что монархической, что буржуазной, что тогдашней, что современной — так оперативно публиковали сведения о своих действиях, чтобы рассеять все подозрения?!

Вынудив революционеров ехать через Германию, буржуазная власть получила предлог для распространения клеветы о них. Но вот почему-то активный устроитель этой провокации, министр иностранных дел Милюков, не возражал и не подстрекал, когда в 1915 г. таким же способом в Россию из Германии вернулся ученый Максим Ковалевский. Более того, лицемер Милюков встречал его на вокзале! [75]

Абсолютно нелепо видеть в этом проезде Ленина способ взаимодействия с немцами. «Курьезной» назвал вероятность этого меньшевик Рафаил Рейн: «Если б какие-либо русские захотели вступить в преступные соглашения с германским правительством, они нашли бы для этого более подходящее время и место, хотя бы до отъезда в Швейцарию. А кроме того, такие лица уже, наверное, приехали бы через Англию и Францию, чтобы отвлечь от себя всякие подозрения» [76]. Организовывавшие отъезд из Швейцарии эмигранты Плотник и Ильин в ответ на правительственные заявления о «подлости» в выборе пути через Германию заявили: «В одинаковой степени мы считаем правительства всех стран врагами народов, равно виновными в мировой бойне. Мы не имеем предпочтения к той или иной группировке правительств, а равную ненависть ко всем» [77].

Ленин пробил брешь, прорыв дамбы Лениным, шлюзы открыты — такими выражениями Вернер Хальвег описал значение первого транзита через Германию. Следующие группы эмигрантов решаются отправиться по этому маршруту, получая при этом у кайзеровского правительства согласие на те же условия, что были выработаны Лениным (в двух составах проехали более 400 человек, и сторонники Ленина среди них были в меньшинстве!). Как бы в ответ Антанта «прямо-таки навязывает революционерам проезд через союзную территорию» [78].

После возвращения революционеров-противников войны Милюкову и прочим оставалось только искать повода для их ареста. После апрельской демонстрации и незадолго до того, как вылететь из кабинета, Милюков говорил о Ленине, что «войска готовы арестовать его, когда правительство отдаст об этом приказ», и оно «выжидает лишь психологического момента» [79]. Для этого требовалось еще повысить истерические настроения, одного лишь факта транзита через Германию было совершенно недостаточно. Помощниками буржуазии в этом стали «социалисты», торговавшие направо своей «левизной».

В начале июня все тот же Альбер Тома дает поручение своему однофамильцу Л. Тома — военному атташе в Швеции: «Нужно дать непосредственно правительству Керенского возможность не только арестовать, но и прежде всего дискредитировать (!!) в глазах общественного мнения Ленина и его последователей, выяснив, при каких условиях эти противники революции смогли проникнуть на территорию новой Республики, откуда поступают деньги, которые они так легко (?) распределяют, и кто за ними стоит. По моим первым сведениям, ключ проблемы в Швеции» [80]Преднамеренность очевидна.

Французскую разведку заинтересовал занимавшийся коммерцией в Швеции польский социал-демократ Яков Ганецкий (партийная кличка Я.С. Фюрстенберга). В мае были перехвачены его телеграммы в Петроград, в том числе и к Ленину, с указанием нового адреса. Разведчики, на скорую руку собирая о нем информацию, тут же нарисовали требуемый шпионский образ Ганецкого и его окружения, якобы занимавшегося немецкой пропагандой и переброской средств большевикам в Петроград под прикрытием коммерческой деятельности [81]. Внимание привлекло и его сотрудничество с Александром Парвусом, в прошлом известным социалистом, а затем по своей авантюрности и финансовой нечистоплотности исключенным из партии и бычьим цепнем присосавшимся к экономическим спекуляциям европейских правительств. Многие революционеры полностью политически отмежевались от Парвуса, что, однако, не противоречило ведению чисто деловых отношений с ним. Ганецкий занимался коммерцией, предоставляя из своих личных доходов средства для партии. В глазах тех, кто был покалечен шовинизмом, германо- и юдофобиями, это сразу складывалось в цепочку, протянутую от Германии к Ленину. Поиск надежных доказательств представлялся излишним. Так, уже в середине июня один Тома уточняет другому об источнике денег: «… доказать в интересах (!) Временного русского правительства, что группа большевиков из окружения Ленина получает немецкие деньги» [82]. Что это, если не «ангажированность», которая обычно так смущает людей вроде Иванцовой, если она направлена в пользу большевиков? Один из ответственных за это дело, французский капитан Лоран, крайне небрежно собирал данные (скажем, «Известия» Петросовета он искренне считал газетой большевиков, хотя 12 мая большевик Бонч-Бруевич и другие левые социалисты были изгнаны из редакции «Известий», ставших с тех пор «правительственным официозом», тираж которого неудержимо падал [83]), но в итоге он передал российской контрразведке первые телеграммы подозреваемых и даже умудрился составить по просьбе российских министров, как он выразился, «обвинительный акт против основных большевистских руководителей». Руководитель контрразведки в 1917 г. Б.В. Никитин, пустивший в ход ложь о получении большевиками денег из Германии, по требованию французской контрразведки молчал о той роли, которую сыграл Лоран в фабрикации клеветы [84]. После Октябрьской революции Лоран как представитель французской разведки активно помогал белогвардейской реакции [85].

В те же дни 1917 г. английская контрразведка лихо «добывала» сведения того же рода: «Германцы выслали в Россию более 500 агентов под видом социалистов … Ленин получил 4 мил. марок с поручением действовать в пользу сепаратного мира…» [86].

Однако то, что французским разведчикам реально удалось найти на этом этапе, выглядело, как говорится, «не так однозначно». В своих воспоминаниях бывший военный атташе Тома объясняет, почему. Ему удалось ознакомиться с торговыми книгами стокгольмского «Нового банка» («Nya banken») и якобы найти там следы сделки большевиков и Германии через Ганецкого. Но, утверждает он, были там и чековые книжки на имена неких крупных чинов царского правительства, которые получали деньги от немцев, оказывая давление на царя в пользу заключения мира. Тома благоговейно замечает: «… не стоит слишком заострять внимание на неприятностях от нравственного падения наших союзников» [87]. Вот они, двойные стандарты, о которых было сказано в начале.

Нет больших оснований доверять словам Тома о раздаче немцами денег, никто другой эти банковские книги не перепроверял. Вопрос же о выплатах царским чиновникам за «давление на царя в пользу заключения мира», пожалуй, специально никем не ставился. Однако советские историки, изучавшие и отечественные, и германские документы, не выявили ни явных фактов лоббирования членами правительства перед царем идеи мира, ни германского финансирования. Спор у историков шел скорее о том, насколько серьезно придворная камарилья, неофициальное правительство, пыталась вести дело к мирным переговорам. Но удалось установить лишь факты попыток камарильи прозондировать почву в Германии. Нелепо предполагать, что за эти действия Берлин им и платил. Деятели камарильи придерживались крайне правых взглядов. Открытые выступления с ультраправых позиций против войны с Германией не наказывались царской властью. Все годы войны выходили издания, публиковавшие такие призывы, которые дополнялись разоблачением «заговора жидовства» против родственных монархий России и Германии, негодованием по адресу либерализма и Англии, сомнениями в возможность победы. За такие открытые «изменнические» высказывания головы никому не снимали, а даже наоборот: князь Жевахов, выступавший с подобными заявлениями в офицерском собрании в Ставке (!), был затем назначен товарищем (заместителем) обер-прокурора Синода [88]. Это были те «идейные» черносотенцы, которые сохранили свои германофильские убеждения. Можно, конечно, если хочется, подозревать, что за это они получали субсидии из Берлина, но никаких доказательств этого нет. Правда, историк В.В. Лебедев в своей статье указал, что немцами «финансировалась, кроме того, проводимая некоторыми российскими газетами пропаганда “сближения с Германией”» [89], но фактов он не назвал.

Вероятно, ныне известен лишь единственный случай получения деятелями камарильи денег за услуги Германии. Летом 1916 г. чиновник-авантюрист, многолетний сотрудник Витте, И.И. Колышко в Стокгольме получил 2 млн руб. на финансирование пронемецкой пропаганды в России. Деньги ему предоставил МИД Германии, одолжив (!) их у крупного промышленника Гуго Стиннеса. Нет точных сведений, как были истрачены эти деньги, но, вероятно, он успел купить газету «Петербургский курьер» до своего ареста в мае 1917 г. [90] Для сравнения, Александр Парвус получил от имперского МИДа вдвое меньше — только 1 млн руб. Однако напрасно ожидать, что о Парвусе и говорить будут в два раза реже, чем о Колышко! Не о Колышко решил снимать свой сериал Хотиненко, ведь деньги Парвуса можно «достоверно» увязать с революцией, а деньги Колышко — лишь с трухлявой гнилостью режима. Впрочем, нет таких крепостей безумия, которые не брали бы российские контрразведчики! Б.В. Никитин заявлял, что с К[олышко] был связан «некий Степин», и «расследование, законченное уже после дела К., обнаруживает, что Степин был агентом Ленина по найму солдат и рабочих для участия за деньги в демонстрациях большевиков» [91]. Но в деле против большевиков нет никаких упоминаний столь важного «Степина», что крайне странно, ведь именно «всезнающий» Никитин и передал в июле 1917 г. следствию первичные сведения против большевиков. Впрочем, они оказались такими же беспочвенными домыслами. Бездоказательны утверждения и о том, что на деньги Колышко Горький стал издавать газету «Новая жизнь» [92]. Удивительны эти примитивные попытки связать с социал-демократами ушлого Колышко, который, среди прочих своих авантюр, одновременно публиковался и в архиреакционном «Гражданине» Мещерского, и в либеральном «Русском слове» [93]. Измученные конспирологией умишки либо предпочитают молчать о происках Колышко, либо топорно сводят его с большевиками и Горьким! Вот так даже действия камарильи пытаются подверстать к причинам революции…

Вернемся к поискам свидетельств против большевиков. Тома утверждает, что данные из банка были переданы русскому правительству и послужили основанием для ареста большевиков. Но показательно то, что затем следствие по этому делу не ознакомилось с книгами «Нового банка», хотя его директор Ашберг дал свое согласие [94]. Видимо, собаку съевшие на политических провокациях службисты вполне понимали истинность заявления Ашберга о том, что его банк не имел дел ни с какими партийными деньгами, а Ганецкий делал в Петроград небольшие переводы [95]. Именно это позже и установит следствие, изучив счета петроградских банков.

Поскольку прозвучала фамилия Ашберга, в дальнейшем получившего славу «красного банкира», сторонника СССР и, в устах конспирологов, уже поэтому и дореволюционного спонсора большевиков, нужно подчеркнуть, что он в 1915 г. способствовал получению правительством Николая II от США ссуды в 50 млн долларов, а в 1917 г. в «заем свободы» Временного правительства вложил 2 млн руб. [96] Странно было бы считать эти действия маскировкой его поддержки большевиков.

Все эти преувеличения и неточности, допущенные зарубежными спецслужбистами и заставляющие задуматься о качестве их работы и моральном облике сотрудников, оказались очень на руку инициаторам этого дела, желавшим дискредитировать партию Ленина, особенно после вооруженной демонстрации 3—5 июля в Петрограде.

Позже, в эмиграции, деятелям контрреволюции оставалось только препираться, доказывая свое первенство в решении арестовать и дискредитировать большевиков. Контрразведчик Б.В. Никитин утверждал, что он еще 1 июля выписал ордера на арест большевистских лидеров во главе с Лениным и «приказал отменить производство всех 913 дел по шпионажу, больших и малых, находящихся в разработке контрразведки и не имеющих прямого отношения к большевикам, дабы усилить работу против большевиков», тем самым развязав руки 21 юристу и 180 агентам — масштаб подготовки впечатляет [97]. Керенский заявлял, что именно он 4 июля с фронта потребовал у премьера Львова «ускорить опубликование сведений, имеющихся в руках министра иностранных дел» [98]. Бывший министр юстиции Переверзев считал, что это он, с одобрения главы МИДа Терещенко, первым подписал приказ об аресте большевиков [99].

Так или иначе, во время июльских дней у министра (!) юстиции (!!) социалиста (!!!) Переверзева нашелся единственный аргумент против большевиков. Он с гордостью писал позже, что «приказал вызвать представителей ротных комитетов Преображенского, Измайловского и Павловского полков и, объявив им, на основании этих документов, что Ленин и его приспешники, — германские шпионы, я указал им затем на совпадение большевицкого восстания с наступлением немцев на фронте. Я сказал солдатам, что они не имеют права оставаться нейтральными и должны стать на защиту правительства России» [100]. На деле же большевики восстание не поднимали и не собирались захватывать государственные учреждения [101]. Наступление немцев было лишь следствием провала авантюрного наступления русской армии, запущенного Керенским, которого в революционном Кронштадте называли «социалист-грабитель и кровопийца».

Переверзев получил накануне от Б.В. Никитина сведения французской разведки и самостоятельно собранную русской контрразведкой информацию. Для создания пресловутого «психологического момента» нужно было опубликовать данные о «предательстве» большевиков. И для этого грязного дела нашлись исполнители — снова из «социалистов».

«Почетная» роль досталась Г.А. Алексинскому, давно порвавшему с большевиками: сначала его занесло до крайности влево, а с началом мировой войны — до упора вправо, после чего он взял за обычай всех обвинять в службе немецкому кайзеру. Еще в 1915 г. во Франции он обвинил в этом Парвуса, но аргументы его были слабые: созданный Парвусом Институт по исследованию причин и последствий мировой войны был якобы прикрытием шпионской деятельности социал-демократов в пользу Германии. В нейтральной стране, где бы можно было обратиться в суд, Алексинский публиковать их отказался; многие социал-демократы, сами не шедшие на сотрудничество с Парвусом, тем не менее выступили в его защиту; а Парвус печатно опроверг домыслы Алексинского [102]. Обвинения против Парвуса имели основания, но требовали совершенно других доказательств. Факт его сотрудничества с немецкими ведомствами никак не может порочить российскую революцию и революционеров, поскольку на них Парвус так и не смог оказать влияние. Алексинский же вешал собак на Парвуса для того, чтобы оклеветать революционеров. Он был за победу в войне царского правительства, Парвус — за победу кайзеровского. Отыскивая и выдумывая германских агентов, Алексинский отводил глаза от ответственности власти Николая II за войну. Из-за скандальной репутации Алексинского даже его однопартийцы — умеренные меньшевики — отказались вводить его в состав Петросовета.

Алексинский подходил для целей правительства, т.к. не был связан со все менее популярным Временным правительством, имел статус революционера и бывшего члена Госдумы и был готов подписаться под чем угодно, лишь бы поддержать ведение войны. Вместе с бывшим народовольцем, а ныне эсером (что снова примечательно) Панкратовым, он, заявив 4 июля об имеющихся у него документах, 5 июля потряс общественное мнение публикацией в газете «социалистов-патриотов» «Живое слово» допроса прапорщика Ермоленко. Через несколько дней он стал публиковать телеграммы, якобы вскрывающие подготовку восстания, в специально для этого основанном еженедельнике «Без лишних слов», на который ему дал деньги еще один социалист (как и сам Алексинский — сторонник ушедшего далеко вправо Плеханова) — журналист и драматург Леонид Добронравов [103].

Все это легло на почву темных слухов и газетных публикаций, в которых на все лады заявлялось о связях Ленина и большевиков с Германией, и число которых к июню достигло почти двухсот [104]. Активнейшим ее участником был журналист газеты «День» Заславский, состоявший — удивитесь! — членом социалистической партии Бунд. В своих статьях он «ставил вопросы» о деле провокатора Малиновского, через которого большевики якобы сотрудничали с охранкой, о контрабандисте Ганецком под прикрытием Парвуса и т.п. Как мы убедимся дальше, это все являлось домыслами.

Кроме Алексинского и Панкратова, поставивших свои подписи под оголтелыми обвинениям, значительную роль сыграл еще один бывший — бывший эсер Е.П. Семенов. Он заведовал редакцией «Демократического издательства», созданного как раз благословленной Альбером Тома комиссией по пропаганде. Пользуясь своим положением, Семенов сумел убедить издателя «Живого слова» дать ход «разоблачающим» документам, откуда они уже растеклись по прочим изданиям [105]. Колесо сансары завершило оборот, снова возвратившись к Тома

Такова роль «социалистов» в завязке дела против большевиков. Начиная с министериабельных Тома — инициатора поиска «немецкого следа» и Переверзева — инициатора публикации непроверенных сведений, заканчивая бывшими левыми Панкратовым, Алексинским, Добронравовым, Заславским и Семеновым, которые для убеждения толпы продали свою «левизну», подписавшись под тем, что так небрежно было собрано разведчиками, благоразумно оставшимися в тени. Эти деятели, спекулируя слухами вокруг «пломбированного вагона» и т.п., травили своих же однопартийцев — социал-демократов, эсеров и бундовцев, ехавших с Лениным. Не нужно думать, что поругание партийной чести — это какое-то новое явление, оно, к сожалению, существовало и в «благословенные» времена российской революции.

Глаза и уши рассыпающейся империи

Кому вы рассказываете свои басни о «немецких деньгах и агитаторах»? Если рабочему классу, так он только посмеивается над вашим завираньем, так как эти агитаторы работают рядом с ним за одним станком, а «немецкие деньги» рабочие урывают из своего скудного заработка. Быть может, вы хотите скрыть, что Россия подготовляется и уже накануне второй революции?

Из большевистской листовки времен империалистической войны

Царское правосудие достаточно зарекомендовало себя как нетерпимое по политическим, религиозным и национальным мотивам. Оно отметилось позорными инсинуациями в деле Бейлиса и в мултанском деле, направленными на очернение неправославных верований и неславянских народностей. Практически любые дела против революционеров решались за закрытыми дверьми и имели предрешенный приговор. Наконец, уже во время мировой войны стремление представить толпе козла отпущения, якобы повинного во всеобщем развале, выразилось в фальсифицированных процессах над «изменниками» — полковником Мясоедовым и министром Сухомлиновым.

Крайне важно отметить, что Мясоедов в 1915 г. был обвинен в шпионаже ровно по той же схеме, что через два года пытались применить и к большевикам при помощи доносов. Поручик Колаковский в конце 1914 г. вышел из немецкого плена в обмен на обещание стать шпионом, «взорвать мост через Вислу за 200 тыс. руб., убить верховного главнокомандующего Николая Николаевича за 1 млн руб. и убедить коменданта крепости Новогеоргиевск сдать ее тоже за 1 млн руб.». Все это он сообщил Охранному отделению, а на третьем допросе «вспомнил» о Мясоедове, якобы к которому немцы его и направили, но не сумел назвать следователям ни паролей, ни явок. Фамилия Мясоедова возникла в деле явно потому, что он еще до войны подозревался в шпионаже. Тогда Мясоедов был оправдан.

Охранка поначалу не придала значение этим новым бредням от Колаковского, но глава МВД Джунковский и генштаб ухватились за этот шанс доказать, что они не зря едят хлеб. Следствие не выявило никаких доказательств, обвинение изобиловало выражениями типа «через посредство не обнаруженных лиц ... довел до сведения германских военных властей» данные о перемещении одного из русских корпусов, Мясоедов был повешен лишь на основе бездоказательного доноса Колаковского [106]. Военным прокурором на этом процессе был В.Г. Орлов, «военный следователь по особо важным делам при штабе Главковерха, имевший репутацию юриста, умеющего создать улики при их отсутствии». По окончании трибунала он «взял шашку Мясоедова на память и носил ее потом в качестве талисмана на счастье». А позже, сугубо в частных беседах, признавался, «… что следствие вел не без пристрастия, “под давлением”, и что абсолютной уверенности в измене Мясоедова у него не было» [107]. Так Орлов привел человека к казни, не имея никаких улик против него. Да еще и шашку смародерствовал. Нестерпимо сияющее белизной благородство!

Через год были казнены еще семь человек из круга Мясоедова, судили их с нескрываемыми нарушениями и заранее готовым приговором. Сухомлинова же осудили уже в дни Временного правительства (при царе следствие вел тот же Орлов), и обвинение его в измене доказать не удалось, но на него была свалена ответственность за неподготовленность армии к войне. Это еще при живом-то Николае Романове!

Уильям Фуллер в своей книге подробно описал биографии самих Мясоедова и Сухомлинова, а также их друзей и врагов [108]. После ее прочтения хочется безостановочно мыть руки! Фуллер вскрыл настоящий гадюшник военных, жандармов, судей, придворных, политиков и коммерсантов, которые были изъедены сребролюбием, коррупцией, кумовством, сладострастием, ложью, пресмыкательством и безответственностью неслыханных масштабов. Обвинители тут были ничуть не лучше обвиняемых. Фуллер прав, говоря, что дело Мясоедова и Сухомлинова «позволяет увидеть самый процесс разложения и распада русского общества» [109]. К сожалению, идеологические предубеждения не позволили автору увидеть параллель и понять, что дело против большевиков, против новой и здоровой России, велось теми же разлагающимися элементами общества. Фуллер заявляет, что суд над Мясоедовым родственен сталинским процессам 1937 г. — и там, и там господствовала презумпция виновности, подозрение заменяло доказательство. Беда, когда кругозор историка так узок: он знает только свою тему и про тирана Сталина. Остальное ему не интересно. А ведь не составляет большого труда увидеть, что большевиков в 1917 г. (и до сих пор) ругают изменниками, не имея доказательств. Большевики заведомо виноваты: в Германии где-то выдают деньги — это Ленину! Фуллер, будучи убежден в сотрудничестве революционеров с Германией, сетует на то, что против них не провели процесс. Я же предположу, что бездарно проведенный суд над Сухомлиновым, который парадоксальным образом вызвал рост симпатий к Сухомлинову, а не рост поддержки «карающего измену» Временного правительства, заставил задуматься правящие сферы и отказаться от идеи подобного же судилища над большевиками. Большевики — не старичок Сухомлинов, они бы такой злонамеренный суд на клочки пустили.

Прапорщик Ермоленко до мировой войны служил начальником сыскного отделения и в военной контрразведке [110]. Судя по всему, этот опыт ему очень помог в сочинении мистификации, да и рядом с ним оказались умелые люди. Уже осенью 1914 г. Ермоленко попал в немецкий плен и просидел в нем два с половиной года. По его словам, начальство лагеря много раз предлагало ему стать агентом, весной 1917 г. он согласился на это. В конце апреля он оказался на русском фронте и 28 апреля дал армейским разведчикам сенсационные показания, касающиеся Ленина, который якобы работает на Германию. Мне придется подробно разобрать то, как изменялись эти показания. Не может быть и речи о получении из них достоверной информации о Ленине. Но, изучив их, можно понять, как работала фирма контрразведки по фабрикации оголтелых доносов с обвинением в шпионаже в пользу Германии.

В первом своем показании горе-агент Ермоленко заявил, что немецкие генштабисты перед заброской якобы сообщили ему, что подрывную работу в России уже ведут Скоропис-Иолтуховский (украинский националист с социалистическим прошлым, член «Союза освобождения Украины», которому приписывалось получение денег от германского и австрийского правительств) и Ленин. Ленин упоминается лишь один раз в начале длинного показания о передвижениях Ермоленко. Зато в самом конце, когда прапорщик завершает свое повествование, он делает неожиданное дополнение: Ленин и Скоропис получают деньги из Берлина, в феврале 1917 г. они вместе приезжали в Берлин на съезд социалистов [111]. Подобное появление важнейших для следствия сведений выглядит довольно искусственно!

С.С. Попова обращает внимание на то, что в одном из документов, излагающем первые показания Ермоленко, не называется Ленин; фронтовое начальство заинтересовалось только Скорописом и украинской пропагандой [112]. Это позволило С.С. Поповой предположить, что Ермоленко надоумили упомянуть Ленина начальник контрразведки при верховном главнокомандующем Терехов и находившийся при нем известный публицист Бурцев, и за это прапорщик получил 50 тыс. руб. [113] Нельзя точно утверждать, приложил ли Терехов руку к апрельскому показанию с припиской. Но на следующем показании Ермоленко от 10 мая появляется подпись Терехова и … Орлова! Фамилия Орлова стояла и на документе, на которой указала С.С. Попова. Там нет инициалов, и историк связала эту подпись с другим Орловым. Но должность в контрразведке и звание прапорщика позволяют со значительной уверенностью предположить, что это именно В.Г. Орлов, опытный уже фальсификатор и душегуб. В пользу этого говорит и то, что известный советский разведчик и публицист Эрнст Генри со ссылкой на сведения эмигрантской прессы выдвинул версию, что Ермоленко поступил в обработку к В.Г. Орлову (и Терехову) — «прожженному провокатору и жандармскому палачу» [114]. Генри дает характеристику провокаторских действий Орлова против революционеров еще до дела Мясоедова. Согласно Генри, Бурцев имел связи с Орловым и в дальнейшем восхвалял его. Терехов же и был тем, кто ввел Орлова в разведку [115]. Вдвоем они летом 1917 г. в Киеве разрабатывали дело о Скорописе [116]. Думаю, можно считать вполне обоснованным предположение, что троица Орлов—Терехов—Бурцев совместно заварила кашу с подлогом! Долго ли умеючи!

На допросе 10 мая, который вели (во всех смыслах) Терехов и Орлов, Ермоленко добавил, что Ленин по заданию немцев должен пропагандировать мир, подрывать авторитет Временного правительства и лично Гучкова и Милюкова «как людей, стоящих поперек проведения германских стремлений в заключение мира»; что на это дело Ленин из Стокгольма получает «чеки на русские банки», и что в Берлине было даже два съезда социалистов, и Ленин там всегда останавливался у Скорописа [117]. Водя рукой Ермоленко, контрразведчики явно собирались утопить Ленина.

Вернемся к 50 тыс., полученным Ермоленко. Он был уверен, что вручивший ему эти деньги на улице незнакомец являлся немецким агентом. Впрочем, в своих показаниях прапорщик утверждал, что немцы положили ему 8 тыс. ежемесячного содержания. Неужели же незнакомец оплатил его работу на Германию за полгода вперед?! Правда, ему также должны были платить до 30 % от стоимости разрушенных его «диверсионной группой» объектов [118]. Выходит, Ермоленко успел что-то расколотить на 167 тыс.? Вряд ли посуда в кабаках стоила так дорого…

Происхождение этого нешуточного гонорара так и не было выяснено. Предпочтения спецслужб очевидны: неважно, откуда получил деньги Ермоленко, главное — доказать, что у Ленина средства от немцев (сравните с меланхоличным рассуждением Тома в том же духе)! Для этого были явно сфальсифицированы показания и сделана прямолинейная попытка связать Ленина со скомпрометированным националистом. Тем, кто выдумал эту связь, было неизвестно, что еще в конце 1914 г. представитель этого «Союза» Басок (М.И. Меленевский) в письме Ленину выражал желание «вступить с большевиками в более тесные сношения», обещая оказать «всякую материальную и другую помощь». На это Ленин ответил: «… мы стоим на точке зрения интернациональной революционной с[оциал]-д[емокра]тии, а Вы — на точке зрения национально-буржуазной. […] Нам не по дороге» [119]. Поэтому заявление Ермоленко — явная ложь. Но и этого показалось мало.

После июльских дней прапорщика-сочинителя срочно вызывают для дачи новых показаний. Он услужливо добавляет к прежнему, что, оказывается, жаждущие растерзать Россию генштабисты 4 апреля поручили ему целый ряд задач: взорвать мосты на Дальнем Востоке, собрать сведения о передвижении войск, сагитировать за отделение Украины и поднять восстания в южных городах, убить английского посла Бьюкенена (находившегося в Петрограде), в чем он и расписался на договорах, которые были составлены на незнакомом ему немецком языке [120]. Копии договора ему не дали, и он даже не был уверен, назвали ли банки, через которые ему должны будут идти деньги [121]. Не смейтесь, чего только не бывает на свете!

Помочь в этих многотрудных операциях, организуемых, как видно, во всех концах страны, ему должны были Ленин и другие агенты. 4 же апреля генштабисты якобы сообщили, что «Ленин работает во дворце Кшесинской», что Ермоленко 11 июля с удовольствием и подтвердил: «сопоставляя числа, теперь я вижу, что действительно дворец Кшесинской был тогда в руках ленинцев» [122].

Так после июльских дней в показаниях бывшего сыщика возникают ошеломляющие подробности, подсовываемые в дело все более неуклюже. Немецкие генштабисты, конечно, могли 4 апреля знать, что Петербургский комитет большевиков занял часть помещений особняка Кшесинской, ибо это произошло 25 марта, но только если внимательно читали большевистскую «Правду». Это не исключено, но маловероятно. Но про место работы Ленина они знать не могли, потому что он лишь 16 апреля прибыл в Петроград (все даты — по новому стилю). А вот к июлю дворец Кшесинской и Ленин стали неразлучными символами, поэтому и попали в «исправленное и дополненное» издание сочинений прапорщика-ищейки.

Однако его вероятный куратор Терехов в своих показаниях произвел еще более грандиозную подтасовку. В сентябре он заявил, что немцами возлагалась на Ермоленко «организация взрывов и поджогов: 1) заводов Обуховского и Путиловского в Петрограде; 2) в Николаеве, и Севастополе, и Одессе — по его собственному усмотрению и 3) в Одессе — крупнейшую мельницу». Не слишком сообразительный полковник сам тут же и сообщил, что подобные происшествия произошли в 1917 г., так что нам нетрудно догадаться об источнике его фантазии [123]. Это уже не показания, это какие-то противопоказания.

В сочинениях беспринципного Ермоленко хватает и других нелепостей, но несомненным венцом творчества стало его письмо в октябре 1918 г. к Бурцеву. В нем Ермоленко пожаловался, что сначала большевики заковали его в кандалы, потом Ленин лично допрашивал его в Кремле и хотел выдать Мирбаху, затем его решили вместе с Алексинским расстрелять, но ему удалось сбежать. Теперь же штатские и военные «опять начеле разныя подходы под меня метать за своего литера Ленина» (орфография оригинала), поэтому он просил Бурцева помочь добиться покровительства иностранных консулов [124]. Фантастичность и этого рассказа Ермоленко очевидна, учитывая, что Алексинский, публично оклеветавший большевиков, под ружьем не дрожал, а был отпущен на поруки и работал в советских учреждениях, пока не сбежал за границу.

Таковы чудные выдумки Ермоленко, который, не в укор ему будет сказано, пять раз был контужен. Иванцова, у которой мы находим чудесную в своей незамутненной преданности апологию действий контрразведки и следствия, пытается нас убедить, что опытным органам контрразведки весной 1917 г. «была понятна невозможность вести следствие по этому пути и видны нелепости в показаниях Ермоленко. Но после июльского вооруженного выступления возникла некоторая эйфория» [125]. «Эйфория» в лексиконе Иванцовой означает уверенность в предательстве большевиков и готовность поверить Ермоленко, пустившись во все тяжкие. Вместе с преданностью спецслужбам у Иванцовой наблюдается и полная нелогичность в рассуждениях (соседство страшное, но предсказуемое). Допустим, она не верит, что контрразведчики могли приложить руку к показаниям Ермоленко. Но ведь она сама пишет, что глава контрразведки Б.В. Никитин передал Переверзеву, а тот — Алексинскому телеграфную переписку подозреваемых и протокол допроса Ермоленко [126]. И Алексинский 5 июля опубликовал именно протокол. Если контрразведчики сразу распознали надуманность показаний, зачем же дали им ход? Очевидно: их не волновала недостоверность сведений, им нужно было дискредитировать большевиков.

Нашелся и еще один славный сын России, который «вскрыл» связь большевиков с немцами. Таковым оказался купец Бурштейн. Летом 1915 г. он с компаньонами решил найти за границей спонсоров для своего петроградского пароходного общества «Помор». Случайно они познакомились с присяжным поверенным Козловским, и тот свел их с Ганецким и Парвусом в Копенгагене [127]. Было решено, что Козловский в качестве поверенного Парвуса проверит в Петрограде положение фирмы, о чем был составлен документ [128]. К декабрю 1915 г. Козловский навел справки и сообщил, что это предприятие приемлемо. Но в то же время он узнал, что Алексинский обвинил Парвуса в работе на германское правительство. Плохая репутация Алексинского, его слабые доказательства и ручательство социал-демократов давали перевес в пользу Парвуса, но Козловский решил избежать пересудов и не участвовать в одном деле с ним. Согласно показаниям Козловского, после этого начались споры с петроградскими компаньонами, которые заняли у Ганецкого денег и не собирались их возвращать до первой прибыли от «Помора», так что получить с них долг удалось лишь угрозой ареста их как чужестранцев; кроме того, они не верили, что во время войны перевозка трудовых мигрантов будет невыгодна, боялись, что у них просто хотят перехватить дело, и требовали возмещения убытков, иначе обещали устроить скандал в печати [129]. По показаниям же Бурштейна, они сами отказались иметь дело с подозрительным Парвусом, спокойно вернули деньги и уехали из Копенгагена. Сразу после этого Бурштейн отправил донос на Парвуса в МВД, в котором с гордостью напоминал о своих доблестях: «Мои разоблачения Мясоедова и К° начались в 1911 г. и продолжались до их казнений, что я сделал безвозмездно, не жалея ни труда, ни времени» [130]. Итак, вслед за Орловым еще один мясоедовоед вступил в дело. Совсем уже удивительным (и не принятым ранее историками в расчет) оказывается то, что Бурштейн, как и Ермоленко, был бывшим жандармом! Во время следствия по делу Мясоедова в 1915 г. «капитан Дмитриев из Курляндского жандармского управления даже назвал имя одного из тех, кто особенно усердствовал в оговоре Фрейдбергов, — некоего Бруштейна, бывшего их сотрудника, уволенного за бесчестное поведение» [131]. Фрейдберги — это компаньоны Мясоедова, а «Бруштейн», несомненно, — Бурштейн! Можно себе представить масштаб этой личности, если его турнули за бесчестность из жандармерии — не самого высоконравственного заведения! Ушедший в коммерцию Бурштейн отлично понимал нравы спецслужб и знал, какими обвинениями можно привлечь их внимание и изгадить жизнь жертве.

Интересно, как и в случае с Ермоленко, сопоставить разные варианты наводки Бурштейна на Козловского, Ганецкого и Парвуса. В первом небольшом доносе в декабре 1915 г. он «уличает» своих новых знакомых в содействии целям Германии в войне, в выпуске пропагандистской литературы, в проживании в подозрительных местах и общении с подозрительными людьми. Выглядит неубедительно. Через несколько дней Бурштейн дополняет: оказывается, что эти три заговорщика и сами ездят в Берлин, и своих сообщников из Польши через Германию легко переправляют, засылая их затем в Россию [132]. Это уже более предметное «обвинение», хотя столь же мало доказуемое. В показаниях в июле 1917 г. Бурштейн придумывает «доказательства» своих утверждений: дескать, об отъезде Козловского и Парвуса в Берлин, который они пытались скрыть, ему сообщила подруга содержанки (!) Парвуса, «наивная датчанка»; а то, что Ганецкий ездил через Германию при помощи Парвуса — это «факт был общеизвестный»; наконец, уже безо всяких попыток придать вид достоверности своим «сведениям», Бурштейн заявляет, что эти люди, а также родственники Ганецкого, много раз ездили в Германию, откуда и к ним приезжали разные лица [133]. Нетрудно заметить, что и в этом случае от доноса к доносу появляются все более страшные подробности. Вот как «шили дела» в благословенной России!

Как же отнеслись к сообщениям Бурштейна ответственные органы? В декабре 1915 г. сотрудники российского генштаба обменивались сообщениями, в которых так определяли Бурштейна: «… личность весьма подозрительная, т.к. с 1913 г. о нем поступали сведения как о крупном мошеннике и аферисте, причем имелись указания на возможную причастность его к шпионству и занятие эмиграцией». Занятие эмиграцией — это организация отъездов крестьян и рабочих на заработки за границу на пароходах. Генштабисты считали, что Бурштейн делал доносы на других организаторов эмиграции (Фрейдбергов, Мясоедова и других) с целью избавиться от конкурентов. Им было известно, как Бурштейн угрожал Козловскому, что «ему будет сделана мерзость», поэтому они сомневались, передавать ли начальству кляузу подозрительного купца [134]. Наконец, Бурштейн за коммерческие махинации был лишен права жительства во многих местах империи и охарактеризован еще одним сотрудником генштаба как не заслуживающий никакого доверия «темный делец» [135].

Козловский в своих показаниях дает такую же характеристику этого коммерсанта.

О лживости доноса Бурштейна свидетельствует и еще один источник. Русская миссия в Дании проверяла его сообщение о сношениях эмигрантов с германскими коммерсантами и выявила их отсутствие [136].

Любопытно, что компаньон Бурштейна, Лыкошин (брат сподвижника Столыпина), пытался обелить того при помощи якобы положительных оценок, которые Бурштейну дали зарубежные партнеры. Но в предоставленных им трех отзывах лишь один раз было сказано, что партнеры обнаружили «у Ваших славных сотрудников г[осподи]на Бурштейна и Рабиновича такую тонкую наблюдательность и сметливый ум…» [137]. Вряд ли эта формула вежливости перевешивает негативную оценку Бурштейна, в чем сходились революционер, дипломаты и контрразведчики! К его словам не прислушались даже тогда, когда уже набирала ход «борьба с немецким засильем», «охота» на иностранные фирмы. Н.В. Греков, изучивший методы работы контрразведчиков, пишет: «… разработка версии о существовании фирм-шпионов открывала необъятные возможности для карьеристов. Дело в том, что практически все крупные иностранные фирмы имели правления в столицах и филиалы в провинции, следовательно, обладали потенциальными возможностями вести разведку» [138]. Летом 1915 г. по всей стране были проведены повальные обыски у фирмы «Зингер», обернувшиеся позором для ищеек: только против двух ее сотрудников были выдвинуты обвинения в государственной измене [139]Фальсификации стали нормой и даже главным методом работы царских спецслужб — это подтверждают выводы Грекова, указанные выше проделки охранки в Туркестане, дело Мясоедова и данные, приводимые Соболевым. Вот как ловко научились изыскивать «врагов» бравые борцы с иностранным шпионажем, которые расплодились перед войной и за 1911—1913 гг. съели 2,5 млн руб. бюджета [140].

Тем не менее Иванцова ищет какие-то посторонние причины невнимания к обращению всем омерзительного Бурштейна: «Органы контрразведки, возможно, по причине своей загруженности в военное время сочли его несерьезным» [141]. (Думаю, кстати, что «несерьезным» что-либо признается не из-за «загруженности» оценивающего, а из-за незначительности самого предмета, его ничтожности; но, так и быть, спишем это просто на неудачную формулировку). И в этом вопросе она переламывает свое подобострастие перед спецслужбами и указывает на их слепоту: «… “темный делец”, явно намеревающийся за свои услуги вернуть себе право пребывания на территории Российской империи», «абсолютно верно» (!!) охарактеризовал «сам характер связи российских социал-демократов с германскими источниками финансирования: “Излюбленный прием германцев придать политическим своим целям коммерческий характер”» [142]. У Иванцовой сомнений нет: предательство было.

На это совершенно дикое заявление, на это доверие к умозаключениям проходимца можно ответить словами того же Н.В. Грекова: «Видимо, три обстоятельства подтолкнули русские власти к идее отождествить тайную агентурную сеть противника и действующие на территории империи иностранные фирмы (особенно имевшие в составе правлений германских подданных). Во-первых, регулярные доносы сыпались, прежде всего на известных в мире бизнеса людей, многие из которых были австрийскими или германскими подданными, либо являлись этническими немцами с русским подданством. Во-вторых, высшие правительственные органы уже в начале войны подали пример огульного обвинения иностранцев в пособничестве врагу. В-третьих, тыловая контрразведка лихорадочно, но безуспешно пыталась нащупать выходы на агентурную сеть противника, и поэтому, не находя иных способов, все чаще обращала внимание на легально действовавшие предпринимательские структуры, в которых видную роль играли немцы» [143]. То есть подлинными причинами таких заявлений Бурштейна было превратное, своекорыстное толкование патриотизма и кризис государственного аппарата. Я даже готов предположить, что Бурштейн и ему подобные доносчики в какой-то степени искренне переживали поражения царской армии и желали наказания виновных, но в ответ их спящее сознание порождало лишь подобные химеры, превозносимые теперь Иванцовой в качестве истины. А в условиях уже полного краха старого порядка, пишет далее Н.В. Греков, «в отчетных документах контрразведывательных органов, касавшихся проблемы “фирм-шпионов”, в 1917 году анализ фактов окончательно подменили оценочные, эмоционально-окрашенные суждения, основанные на домыслах, даже стиль изложения приобретает публицистический оттенок» [144]. Тогда-то и Бурштейн пришелся ко двору. Вот какими красками блистала заря свободы России в 1917 г. при Временном правительстве!

Контрразведчики вполне могли ошибаться в своей оценке Бурштейна, как и во всем деле. Но Иванцова берет «под защиту» лишь Бурштейна, а никак не революционеров, на которых спецслужбы составляли порой очень странные досье. Чтобы выгородить Бурштейна, она должна очернить Козловского, который дал подробные показания по этому эпизоду.

Первый ее аргумент снова попросту нелогичен: «… следствием была выяснена и скрытая интрига донесений Бурштейна, наличие которой позволило с еще большим доверием отнестись к его показаниям»: «сам факт его донесений был спровоцирован внутренним денежным конфликтом с М.Ю. Козловским, в силу которого последний и решил “сообщить” о роде деятельности своего бывшего партнера по бизнесу» [145]. Из ее слов получается, будто Козловский первый донес на Бурштейна в отместку за денежный конфликт. Это ложь, ибо как раз Бурштейн писал донос, и относиться к нему с доверием, конечно, нельзя, поскольку он был спровоцирован спором из-за денег. Иванцова выворачивает все наизнанку!

Затем она так оценивает показания Козловского: «Налицо искажение М.Ю. Козловским действительности и его стремление дистанцироваться от А.Л. Гельфанда (Парвуса)», в то время как очевидно «его участие в коммерческом проекте в качестве представителя и доверенного лица Парвуса». И далее: «По сути Козловский являлся главным представителем и доверенным лицом Ганецкого и Парвуса в России» [146]. Утверждая это, Иванцова ссылается на единственный документ — на тот самый договор, по которому Козловский как представитель Парвуса должен был выяснить финансовое положение «Помора». Этот документ опубликован и С.С. Поповой, и Иванцовой, но последняя никак не объясняет, почему дата его составления исправлена с августа на декабрь, а фамилия Козловского заменена на Рабиновича [147]. Очевидно, что эти исправления сделаны в тот момент, когда Козловский отказался участвовать в деле с Парвусом, а петроградские компаньоны хотели продолжать сотрудничество, т.е. еще до разрыва и написания Бурштейном доноса. Конечно, такой исправленный документ терял юридическую силу, становясь просто черновиком. Нелепо уличать при помощи него Козловского в чем-либо!

Завершается кампания Иванцовой по защите Бурштейна рядом лживых утверждений. В первом она разоблачает сама себя: «Установлено, что Парвус и М.Ю. Козловский выезжали по торговым делам из Копенгагена, в том числе и в Стокгольм, однако о его других посещения Берлина весною 1915 г. не известно. … В связи с этим ложными являются показания М.Ю. Козловского, который при его допросе 24 июля 1917 г. опровергал утверждение З.И. Бурштейна о совместной с Парвусом поездке в Берлин летом 1915 г.» [148]. Поясню для непонятливых. Иванцова говорит: нет сведений, что Козловский был в Берлине, но он лжет, опровергая это! Далее мы увидим, что она всего-навсего позаимствовала такой способ «доказательства» у следствия 1917 г. Кстати, сам Козловский указывал следствию, что он знал о доносе Бурштейна, но спокойно вернулся в Россию, ибо не был ни в чем повинен, а осенью 1916 г. ему снова был разрешен выезд за границу, т.е. власти не придали значение клевете Бурштейна! [149]

Иванцова, уже все менее отличимая от Бурштейна, бездоказательно заявляет, что, поскольку «были известны случаи, когда с целью контрабандного ввоза были задействованы суда нейтральных стран, по пути следования менявших курс и привозивших в союзнические страны немецкий товар как товар из нейтральных стран», то «все сходилось на том, что Парвус намеревался с этой же целью использовать судна приобретаемого пароходства» (орфография и стиль автора сохранены. — Р.В.) [150]. Хорошо все сходится, когда доказывать не надо!

Кончается все утверждением Иванцовой, что созданный в 1915 г. Парвусом Институт по исследованию причин и последствий мировой войны был «лишь прикрытием другого рода деятельности, преимущественно направленной на пропаганду прогерманских идей» [151]. Объяснений у автора мы не найдем. Она просто повторяет то, что заявлял Алексинский в 1915 г. Зато даже биографы Парвуса, убежденные в существовании связки «Германия—Парвус—Ленин», признают, что хотя Парвус и замышлял Институт для прикрытия своей политической деятельности и привлечения русских эмигрантов, но нанятые им сотрудники из революционеров сразу же отказались от политического сотрудничества с Парвусом и на выделенные им средства на самом деле выпускали научные труды и собирали библиотеку [152].

Итак, очень показательно, что сведения о «связях» революционеров с Германией дали двое таких проныр, как бывшие жандармы Ермоленко и Бурштейн при участии контрразведчика В.Г. Орлова. У них были необходимые «профессиональные» качества, подмеченные Н.В. Грековым, — «буйная фантазия в сочетании со знанием основ конспирации и розыскной работы…» [153]. Бурштейн и Орлов были причастны к делу Мясоедова, и в контрразведке явно желали повторить этот свой опыт тотальной компрометации подозреваемого, фабрикации дела и казни без доказательств!

Нелепость и злонамеренность этих доносов очевидна, но в июльские дни им дали ход для дискредитации большевиков. Это совсем не удивительно. Но поразительно то, что спустя почти сто лет Иванцова, имея на руках все материалы следствия, беззаветно доверяет словам Бурштейна. Измышления Ермоленко признать достоверными даже у нее не находится сил, но она одобряет их использование для начала травли большевиков. Видимо, это не противоречит морали, о которой Иванцова так печалится.

До июльских дней контрразведка наткнулась на еще один «источник». Произошло это так. В конце мая на Козловского поступил донос о том, что у него живет иностранец (это был Ганецкий). По запросу генштаб передал контрразведке Петроградского военного округа дело 1915—1916 гг. о Бурштейне. За Козловским установили наблюдение, а чуть позже изъяли телеграфную переписку (в дополнение к переданной ранее капитаном Лораном) всех, названных Бурштейном, и в ней обнаружили имена Ленина и других большевиков [154]. Контрразведка перехитрила саму себя, расценив коммерческие и личные телеграммы как закодированные сообщения, и возложила большие надежды на них в деле дальнейшего разоблачения большевиков. Вот так контрразведка профессионально выдумывала измену!

Самыми белыми нитками

Наша партийная позиция есть позиция интернационалистов, и мы держим курс на всемирную революцию, которой одинаково и Вильгельм, как и Николай, и все коронованные грабители ненавистны

Из показаний Ивана (Юкки) Рахья, 22 июля 1917 г.

Прогремевшая в июле антибольшевистская кампания в буквальном смысле поставила Ленина на колени. Ленину, скрывшемуся от ареста в Разливе, необходима была фотография на поддельные документы — та самая, знаменитая, без бороды и в парике. Для съемки к нему приехал фотограф Лещенко, но плохое освещение и устройство аппарата не позволяли получить хороший кадр. Тогда Ленин опустился на колени, и снимок вышел удачным [155]. После Ленин поднялся, отряхнул брюки и пошел. Через три месяца вся Россия встала с колен, отряхнула буржуазно-контрреволюционный прах от ног своих и двинулась к свободе.

Заведенное прокуратурой после июльских дней дело против большевиков имело три задачи: 1. лишить революционные массы организующего и координирующего центра, физически изъяв из него видных руководителей-большевиков, 2. расколоть и политически обезвредить все более влиятельный левый фланг, вынуждая умеренных и колеблющихся отмежеваться от активно дискредитируемых «предателей родины», как максимум и 3. парализовать и свести деятельность Петроградского Совета к балагану, навязав ему внутренние склоки и «охоту на немецких ведьм», как минимум.

Прокуратура использовала сведения, полученные от союзнической разведки, и клеветнические показания Ермоленко и Бурштейна, сфабрикованные отечественной контрразведкой. На этой гнилой почве домыслов и злонамеренности необходимо было выстроить следствие.

Для выполнения первой задачи по заключению большевиков в тюрьму эти надуманные обвинения вполне годились. Против арестованных после июльских дней к 21 июля следователем П.А. Александровым было сфабриковано предварительное обвинение [156]. Начиналось оно с описания движения 3—5 июля и должно было доказать, что во время этих событий имело место соучастие (ст. 51) в насильственном посягательстве на ниспровержение законной власти (ст. 100), сопряженное с государственной изменой и шпионажем (п. 1 ст. 108).

Для этого привлекались показания Ермоленко, Бурштейна и писательский талант Алексинского. Нельзя не отметить того, как голословные доносы Бурштейна были облагорожены следователем Александровым: под его умелым пером подруга содержанки Парвуса, «наивная датчанка», превратилась уже во множественные «лица, близкие к ним», т.е. к Парвусу, Ганецкому и Козловскому, сообщившие, что эти трое «уезжали в Берлин».

Кроме этого, были использованы показания нескольких людей, которых иначе как выдающимися политическими аналитиками и назвать нельзя. Судите сами.

Вернувшийся из долгого плена инвалид Зиненко сообщил, «со слов других (!) военнопленных, что Ленин, проезжая во время войны через Германию, объезжал лагеря (!!), в которых находились пленные украинцы (!!!), и вел среди них пропаганду отделения Украины от России». Далее цитируется «мнение свидетеля» Зиненко: Ленин «приехал в Петроград, войдя в соглашение с Германией, с целью способствовать успешному ведению войны ее с Россией и путем смуты на почве большевизма, а в действительности на денежной почве благоприятствовать Германии во враждебных действиях с Россией». Невольно подумаешь: неплохо унтер-офицер Зиненко разбирается в международных делах!

Но если открыть имеющееся в опубликованном деле само показание Зиненко, то окажется, что в показании этих слов нет… Надо думать, что перед нами очередной пример «художественного домысла». У Хотиненко были хорошие учителя. Зато там есть трогательное дополнение от Зиненко, написанное гораздо более коряво, чем «мнение»: «В русских Ленин не принимал участия об облегчении их, а вот в украинцах принимал участие, доказывая и призывая их к отделению от России» [157]. Распропагандированных украинцев немцы начинали кормить лучше. Почему это никто не дал прочитать деятелям «ленинопада»?..

За этим следует «характерный» «установленный следствием факт, удостоверенный сестрой милосердия Шеляховскою»: около особняка Кшесинской ленинцы раздавали червонцами тысячи рублей за участие в демонстрации. Если же заглянуть в показания сестры, то выяснится, что эту картину она «наблюдала» 21 апреля (события этого дня в обвинении вообще не фигурируют, поскольку никак не связаны с «восстанием»). Но воистину милосердная сестра как бы сжаливается над несчастным следователем и говорит: «Что касается событий 3—5 июля, то очевидицей их не была, но мне известно, что этого числа событие было подготовлено также путем подкупа деньгами», это она услышала от неизвестной ей другой сестры милосердия, которую она единственный раз видела: мол, подкупленные за 40 рублей (ставки растут!) переодевались в солдат [158]. Ты посмотри, большевики уже контролируют многие воинские части в городе, а им все мало, они заставляют людей переодеваться!

Приобщение к делу удобного рассказа о событиях 21 апреля, с выкидыванием упоминания о неудобной дате, дополненное слухом о 3—5 июля, — это очередная творческая интерпретация, а на профессиональном жаргоне историков — фальсификация со стороны следствия. Непосредственно ощущаешь, как трудились законники! В публикуемых показаниях Шеляховской от 5 мая каким-то образом фигурируют июльские дни, при этом показания даны о случившемся 21 апреля. И вот эти показания подверстываются к обвинению! Наконец, 2 августа те же показания переписываются, и сообщают теперь только о 3—5 июля, без упоминания 21 апреля.

Эта же свидетельница проявляет поразительную прозорливость: «… я положительно и самым категорическим образом удостоверить могу, что пропаганда о выступлении вооруженном с лозунгами о свержении правительства и приостановлении военных действий против Германии и Австрии велась на деньги путем подкупа. На вопрос, из какого источника, я могу ответить, что это — первоначальный источник из Германии. У меня даже имеются некоторые факты (!), которые, прежде чем передать Вам, должна проверить (!!). Мое внимание всегда останавливало явление, знаю я многих лиц нуждающихся, и как только стал “большевиком”, смотрю, — метаморфоза — обладают средствами и даже большими. Узнаю, смотрю — посещают Ленина и Зиновьева. Совпадение поразительное. И это не мое мнение, а я передаю Вам это как факт. Бывало, курсисткой помогала многим, даже рубашки посылали. Смотришь, стал посещать Ленина, Зиновьева, сделался большевиком, и не узнать в материальном отношении» [159]. Жаль, что в деле нет показаний этой Маты Хари от милосердия о методах и результатах предпринятых ею оперативно-розыскных мероприятий. Очень бы это следствию подсобило!

Еще один свидетель, техник Константиновский, самолично установил, что Стокгольм «является крупным центром по рассылке в Россию германских шпионов, а также агитаторов для пропаганды сепаратного мира». Лично ему, специалисту по шоссейным дорогам, некто предлагал помочь открыть в России антисоюзническую газету… (Ну вы знаете этих немецких резидентов: для них, что шоссе с антицарскими и прогерманскими лозунгами издавать, что дорогу пачками «Искры» и «Правды» прокладывать — все едино!) Он отказался, зато сумел узнать прямо от служащих «Ниа банка», что «Ленин заходил в банк, производил какие-то денежные операции», этим же занимались и другие «вожаки эмигрантов».

Нужно отметить, что на основе рассказа Константиновского еще 9 июня «Биржевые ведомости» дали статью «Немецкие деньги для пропаганды в России». Ее автором был Н. Брешко-Брешковский, военный корреспондент и один из родоначальников русского шпионского детектива. (Забавно, что позднее, достаточно отточив свой писательский талант на ниве разоблачения «жидо-немецко-большевистского заговора» и благоразумно «потеряв» неудобное промежуточное звено из этой удобной доктрины, сын «бабушки русской революции» поступит на службу в ведомство Геббельса, но это уже совсем другая история). В статье говорилось, что «симпатичный инженер» Константинович (так!), «заглушая в себе весьма понятное, брезгливое чувство», шел на разговоры с немцами; что агентам нужны были «люди с положением, люди, которым будут верить. Люди русские, с настоящими русскими именами»; о Ленине в статье речи не шло, зато назывались имена этих агентов, не упоминаемые потом Константиновским в показаниях [160].

Отвлекаясь от содержания предварительного обвинения, уместно здесь сказать о более поздних допросах коллег Константиновского, вместе с которыми он вычислял шпионов в Стокгольме. Шабанов, Каблуков и Колюбакин (еще двое отговорились незнанием шведского языка) дали показания, структурно и текстуально схожие. Уверенность в том, что Стокгольм — шпионский центр, сложилась у них: «под влиянием целого ряда разных мелких фактов, разговоров и впечатлений, привести которые в настоящее время в систематическом порядке я затрудняюсь», говорит Колюбакин [161]; «на основании целого ряда мелких фактов, различных разговоров с разными лицами и ряда личных впечатлений. Привести в настоящее время все эти факты и данные я затрудняюсь», говорит Каблуков [162]. И т.д. Перед нами еще один подлог от следствия.

Кроме того, Шабанов, например, говорит следующее: «В отношении Ленина я могу вам передать следующее. Сам я в глаза его не видел, но мне передавали многие лица, с которыми мне приходилось беседовать, сейчас фамилии их не помню, … что Ленин, немецкий агент …» [163]. Где-то мы уже читали о переданном с чужих слов и подзабытых фамилиях…

Наблюдательные и патриотичные инженеры с готовностью сообщали о скупке рублей, об антивоенной пропаганде, о евреях-инструкторах, о внезапно обогатившихся эмигрантах, об отправке денег в Россию подозрительным получателям. Но на уточняющие вопросы о Ленине, о конкретных банках, об источниках денег ничего сказать не могли. Завершил эту эпопею сам Константиновский. В сентябре его попросили уточнить, действительно ли Ульянов-Ленин заходил в «Ниа банк», но он заосторожничал: «… я отказываюсь отвечать ввиду современного политического положения» [164]. Видимо, над Константиновским лично Ленин с топором навис. Постойте, Ленин же в подполье тогда был. Значит, Троцкий.

Кстати, разве не интересно это сравнить с днем сегодняшним? Познакомиться, так сказать, с достигнутым за истекшие сто лет прогрессом: почитать очередной приговор российского суда за «экстремизм», послушать рассуждения отечественных патриотов или либералов, посмотреть какой-нибудь украинский канал, где опять разоблачают «агентов Путина» [165], или понаблюдать брифинг представителя Госдепа, обосновывающего новую интервенцию США сведениями из «фейсбука»?..

Вернемся к составу обвинения. В нем также упоминалась история с провокатором Малиновским (об этом ниже). Утверждалось, что обнаружена подозрительная телеграфная переписка и подозрительные банковские счета, которые еще предстоит проверить.

Наконец, уже без ссылок на свидетелей, обвинение заявляло, что в июльские дни агитаторы (Луначарский, Троцкий, Коллонтай, Семашко) «путем демагогических, а иногда и провокационных способов вели усиленную пропаганду необходимости свержения вооруженным восстанием Временного правительства», что «указания идти в Таврический дворец с требованием о низвержении Временного правительства были даны Лениным» (о «доказательствах» этого — ниже). Кроме того, были попытки «к аресту некоторых членов правительства». Это прекрасное в своей неадекватности завершение, потому что во время этого ныне широко известного и даже ставшего классическим эпизода революции матросы действительно задержали министра Чернова, и никто иной, как Троцкий, его освободил [166]. Резонно заключив, что если факты противоречат нужной теории, тем хуже для фактов, следствие предпочло предельно грозную и расплывчатую формулировку: может там десятерых министров арестовать пытались, да те насилу отбились!

Из всего это делался вывод, что пропаганда благоприятствовала «неприятелю в его враждебных против России действиях». Ну что же, если не учитывать развал экономики, бездарное правительство, бесцельность войны для солдат; если все указанные подлоги следствия принять за доказательства — тогда, да, виновата пропаганда. Но не будет же в самом деле следователь заниматься такими абстрактными вещами, его дело маленькое: фальсификация и предзаданность. И следователь решил выдвинуть обвинение против 13 человек: Ульянова (Ленина), Апфельбаума (Зиновьева), Бронштейна (Троцкого), Луначарского, Коллонтай, Козловского, Суменсон, Гельфанда (Парвуса), Фюрстенберга (Ганецкого), Ильина (Раскольникова), Семашко, Рошаля, Сахарова. Позже к делу были привлечены и другие лица. Всего было задержано более 140 человек [167].

Я так подробно остановился на составе предварительного обвинения, чтобы было ясно, каким способом обосновывался арест большевиков. Дело явно было шито белыми нитками. Но подкрасить эти нитки старались в цвета черной сотни. Это обвинение пошло в газеты и не хуже иных журналистских пасквилей работало на очернение большевиков. Кстати, когда всего три недели спустя — на процессе Сухомлинова — присяжные попросят взять себе для внимательного ознакомления текст стостраничного обвинения, суд этого не разрешит: адвокаты, ссылаясь на недопустимость нарушения принципа справедливости, напомнят об обязанности прокуроров в прениях доказать свою точку зрения [168]. Зато в случае с большевиками обвинение будет выставлено на всю страну, и газеты отнюдь не поторопятся дать им свои полосы для возражений!

Интересно мнение по этому поводу крупного специалиста по многим вопросам и особенно по морали — Иванцовой. Вынужденная признать «поспешность» и «натянутость» обвинения, она разглядела в нем только «состав преступления по ст. 100 Уголовного уложения (насильственное посягательство на законом установленный государственный порядок), чего нельзя сказать о ст. 108, т. е. собственно обвинения в государственной измене и шпионаже в пользу Германии» [169]. По ее мнению, это вовсе «не показатель недобросовестности работы комиссии», но «вынужденная мера, вызванная необходимостью скорейшего предъявления обвинения содержащимся под стражей. В силу этого следствие идет на определенный компромисс: формулирует обвинение по двум статьям одновременно, не имея на то достаточных оснований, но зато удерживая подследственных под стражей и получая возможность вести расследование дальше» (курсив мой. — Р.В.) [170]. Снова мы видим у «неангажированной» Иванцовой оправдание беззаконных методов. Современники же событий были крайне удивлены, когда с помпой опубликованные «материалы следствия» на поверку оказались крайне низкокачественной кляузой. Поэт Скандербег (Н.А. Фольбаум) дал на это саркастический отклик под заголовком «Спешка» (курсив мой. — Р.В.):

Чем в суесловьи вам бродить,
Как за иголкой в чаще бора,
Чем обвинять, да чем судить —
Начните прямо с приговора!

Еще в первые дни громкой клеветы в прессе рабочие Московского телефонного завода заявили: «Требуем положить конец клеветнической травле большевиков, обвиняющей их в работе на германские деньги, и находим, что подобные сообщения являются погромными призывами к избиению и беспорядкам, а поэтому только данные, установленные следственной властью, подлежат опубликованию» [171]. Трагизм момента состоял в том, что сведения следствия мало чем отличались от газетных воплей, потому что проистекали из одного источника!

Но какое дело до мнения современников и свидетелей событий, когда из политических мотивов необходимо изнасиловать и формальную логику тоже? Так, Иванцова даже не утруждает себя объяснениями того, почему нельзя было задержать подозреваемых на основании обвинения по одной лишь ст. 100. Неужели же только потому, что это не позволило бы арестовать Козловского и Суменсон (Ганецкий и Парвус были за границей) и предать тем самым определенный политический душок обвинению? Следствие 1917 года это понимало и искало любые пути, чтобы связать в единую преступную сеть эмиграцию и Петроград. Понимает это и Иванцова 2012 года, просто хваленая «неангажированность» перевешивает: кому-то быть исправником пристало, а кому-то — и исправником от истории…

Разбор дальнейшего хода дела стоит начать с рассказа о Козловском и Суменсон и о примененных к ним методам следствия. И если больше всего проблем следствию создал Козловский, то следствие в свой черед больше всего проблем создало Суменсон.

Евгения Суменсон была поверенной Ганецкого в Петрограде. Она была задержана, так как ее имя значилось в «подозрительных» банковских счетах и телеграммах. Никакого отношения не то, что к большевикам, но и к политике в целом она не имела.

Первым делом при аресте она была избита: «… конно-артиллеристы арестовали в Павловске знаменитую Суменсон… Выхожу к ним и вижу уныло сидящую в углу г-жу Суменсон в крайне печальном виде: вся в синяках и кровоподтеках, лицо распухло, — словом, избитая до неузнаваемости. … сердечно (!) благодарю их за правильное понимание долга (!!) и за оказанную моей контрразведке услугу, но заканчиваю тем, что бабу так бить не следовало бы. Вижу по солдатским лицам, что госпожа Суменсон отделалась, по их мнению, еще слишком легко, а потому на этой подробности не настаиваю» [172]. За два месяца содержания под стражей Суменсон была доведена до состояния тяжелой неврастении, отказалась от пищи и прогулок, лишилась сна [173]. Так отразились страшные обвинения на человеке, совершенно не причастном к делу и по своей политической неграмотности не понимавшем, почему ей приписывают государственные преступления.

Мечислав Козловский, напротив, будучи юристом и революционером, понимал причину этих обвинений и их цену. Он одолевал следователей своими запросами, указывая на тенденциозность предъявленных материалов. Например, 18 сентября в своем заявлении он указывал, что следователь Александров при допросе свидетелей Бурштейна, Ермоленко и др. не задавал уточняющих вопросов, не реагировал на их очевидно нелепые суждения, а дословно переносил их в обвинительный акт [174].

Разоблачая подобные показания, он требовал освобождения из-под стражи, поскольку не было оснований для лишения его свободы. На это следователь ему отвечал, что «в деле не усматривается обстоятельств, кои доказывали бы ложность показания свидетеля Бурштейна, на что особенно настаивает Козловский, и отсутствие связи с Лениным, Коллонтай и другими в подготовлении ими и устройстве вооруженного выступления в г. Петрограде 3—5 июля» [175].

Когда жалоба Козловского дошла в сентябре до судебной палаты, та в ответ выдвинула феерически обоснования. Помимо уже известных показаний, судьи не шутя ссылались на слова бывшего пленного Кушнира: «… министр внутренних дел Циммерман (!), главнокомандующий Гинденбург (!) и заведующий организацией шпионажа, состоящий при главном штабе в Берлине Фридерикс, старались его привлечь на свою сторону и побудить заняться шпионской деятельностью в России в пользу Германии, причем Фридерикс ему сообщил, что Германия уже командировала 84 человека в Россию для агитации во главе с Лениным, Козловским (!!), Зиновьевым и Троцким…» [176]. При этом на первом допросе Кушнир ничего не сказал о Зиновьеве и Троцком и «вспомнил» о них лишь после наводящего вопроса следователей [177]. Ясно также, что фамилию Козловского он узнал либо со слов следователей, либо из клеветнических газетных столбцов, на которых писаки опускались и до обвинения Козловского в членстве в «Союзе русского народа» [178].

Судьи утверждали, что раз Козловский ничего не сказал против показаний Кушнира и никак не объяснил упоминание своего имени в телеграммах Ганецкого (в них указывались небольшие денежные переводы от Ганецкого через Козловского для социал-демократов), то освобождать его нет причин. А на его критику утверждений Бурштейна они реагировали так: «Учредитель же общества “Помор” Лыкошин удостоверил, что представители многих бразильских и аргентинских фирм давали хорошие отзывы о Бурштейне и Рабиновиче» (о пустом содержании этих отзывов было сказано выше), а «показание Бурштейна не может быть отстранено, ибо оно пока ничем не опорочено» [179]. Судьи, конечно, решили не задумываться, а чем же именно опорочен сам Козловский. Тому оставалось только назвать всю кампанию против Ленина и партии «удушливыми газами» [180].

В конце концов, Козловский был освобожден под залог — одним из последних — уже 8 октября, когда следствие посчитало дело завершенным. Все обвиняемые отказались знакомиться с материалами предвзятого расследования. Окончательного обвинения выдвинуто не было, поскольку прокурор еще не успел изучить дело. Точку в этом фарсе поставила Октябрьская революция. Но мы должны рассмотреть собранные следствием сведения, чтобы оценить, могли ли они дать основания для формально-юридического осуждения большевиков.

Прежде всего, рассмотрим до конца сюжет дела, связанный с Парвусом, Ганецким, Козловским, Суменсон, их деньгами, банками и телеграммами, т.е. вопрос о «немецких деньгах».

По документам кайзеровских ведомств, которые были опубликованы после Второй мировой войны, вырисовывается деятельность Парвуса. В начале 1915 г. он предложил имперскому МИДу свой план организации революции в России — «Меморандум доктора Гельфанда». В нем, основываясь на опыте революции 1905—1907 гг., Парвус утверждал вполне понятную идею: нужно поднимать забастовки по регионам, которые бы превратились во всеобщую забастовку, и нужно организовывать восстания на окраинах, чтобы окружить и истощить царский Петроград. План хороший, но он никак не соотносится с реальными событиями 1917 г., когда основная борьба происходила именно в столице. Другие промахи Парвуса, давно уже не соприкасавшегося с психологией и практикой революционного движения, но мыслившего категориями меж- и внутригосударственных интриг, показывают, что он слабо представлял себе положение в Петрограде, заявляя, например, про эсеров, что «у них есть какое-то число сторонников только на Балтийском заводе», а саму революцию обещая 9 января 1916 г. — на годовщину «Кровавого воскресенья» [181]. Парвус запросил 20 млн руб., чтобы профинансировать революционные партии, в том числе и большевиков. МИД согласился с планом, получил у министерства финансов 5 млн марок и в конце 1915 г. выдал Парвусу под расписку 1 млн руб. Но сойтись с Лениным и другими большевиками и развернуть антивоенную пропаганду Парвусу не удалось: революционеры упорно уклонялись от политических контактов с Парвусом из-за его очевидной социал-шовинистской позиции, из-за его поддержки войны. Нужно подчеркнуть обоснованность этого отношения большевиков к нему, особенно на фоне тех истерических обвинений, которыми все вокруг осыпали Парвуса. Когда в 1915 г. он вернулся из Турции в Германию, уже сотрудничая тайно с МИДом, члены СДПГ, которые и сами были преданными сторонниками воюющего правительства, поспешили заклеймить его как турецкого и российского агента! [182] В 1918 г., когда он осел в Швейцарии, тамошние газеты объявили его советским агентом, а нацисты проклинали его как создателя Веймарской республики [183]. Так что клевета от российских журналистов и историков — это лишь малая толика того, что обрушилось на Парвуса. Настоящий Интернационал клеветы!

Не наладив связи с революционерами, Парвус не мог влиять ни на их действия (в том числе по возвращению в Россию Ленина), ни на массовое движение в России [184]. Когда в январе 1916 г. выяснилось, что Парвус не может поднять забастовку, «козырная карта революции оказалась липой», после чего «в течение года … Гельфанда не просили продолжать организацию подрывной деятельности в России» [185]. Начальник Петроградского охранного отделения Глобачев (честный жандарм — на вес золота!) понял то, чего не понимают всяческие конспирологи: «Это только мечты, которым никогда не суждено осуществиться, ибо для создания подобного грандиозного движения, помимо денег, нужен авторитет, которого у Парвуса ныне уже нет, а остальные лидеры социал-демократии, видимо, к этому никаких попыток не предпринимали» [186]. В апреле 1917 г. германский МИД снова выпросил у минфина 5 млн марок на политические цели в России, но куда пошли эти деньги — неизвестно, никаких доказательств получения их Парвусом нет [187]. В августе 1917 г. сам Парвус заявил в своей брошюре «Мой ответ Керенскому и компании»: «Ни Ленин, ни другие большевики, чьи имена вы называете, никогда не просили и не получали от меня никаких денег ни в виде займа, ни в подарок» [188]. Далее Парвус отметил свою идейную роль: «… я был одним из тех людей, кто наделил духовной пищей революционное самосознание российского пролетариата». Это суждение Парвуса о себе справедливо применительно к событиям революции 1905—1907 гг., когда он был значительным деятелем Петросовета и вместе с Троцким издавал «Русскую газету» с полумиллионным тиражом, но оно неверно по отношению к 1917 г., когда политический вес Парвуса бесследно и бесповоротно исчез.

Парвус является малопривлекательной личностью, но его очернение просто невежественно (симптоматично и переименование сериала Хотиненко о Парвусе в «Демон революции» — эта в буквальном смысле «демонизация» Парвуса совершенно нелепа по причине незначительности его участия в событиях 1917 г.; контрреволюционное именование Троцкого «демоном» куда более адекватно с учетом его выдающегося вклада в революцию). Выпячивая авантюры Парвуса, хулители революции оттесняют с первого плана десятки тысяч искренних и честных участников социального переворота, которые не заколачивали миллионы, как Парвус, а все свои средства отдавали революции, которые с представителями власти общались не в качестве подельников, а в качестве арестованных, ссыльных, заключенных. Парвус — ничто на их фоне, но его образ усиленно насаждают в качестве центрального в событиях революции.

Есть и другая причина пристального внимания к Парвусу. Он используется как громоотвод обвинений против опозорившихся немецких социал-демократов, почти поголовно поддержавших ведение кайзером империалистической войны. Усердное шельмование одного определенного и четко персонифицируемого эсдека-оборонца призвано отвлечь и увести внимание от феномена массового предательства революционных — классовых — интересов со стороны казалось бы радикального движения! Вопрос надо ставить не только о том, как плохо служить чужому генштабу или МИДу, но и о том, почему целые парламентские фракции эсдеков (за исключением буквально единиц, типа «русского шпиона» Карла Либкнехта) предпочли присосаться к барышам отнюдь не мифических генштабов, а не воспротивиться развязыванию войны.

Вражеская пропаганда ежедневно вдалбливает, что выдвинувший свой план, взявший деньги у МИДа и устроивший себе шикарную жизнь Парвус — исчадие ада. Под этим подразумевается, что тысячи более скромных социал-шовинистов, обслуживавших нужды имперского правительства, армии, банков, газет, контор и институтов — хорошие люди. Но мы-то должны задать вопрос: почему только одна сторона обуржуазивания левого движения должна быть порицаема? Почему не все обуржуазивание в принципе? Парвус-то тут лишь частный случай, а Шейдеманы—Носке, Бауэры, Каутские и, как предел, Муссолини — случай общий. Эти люди, в отличие от Парвуса, причастны к развязыванию войны в 1914 г. (и, как следствие, к приходу фашистов к власти и развязывании Второй мировой войны). И их русские побратимы — Алексинский, Семенов, Керенский и прочие — точно также прокладывали дорогу русскому фашизму, от которого спасли страну большевики.

Отношения Парвуса и Ганецкого носили деловой характер и касались только лишь поставок товаров в Россию. Несмотря на войну Германии и России, товарооборот между странами происходил, составив в период с августа 1915 г. по июнь 1916 г. более 11 млн руб. [189]. Многие товары поступали легально, но большой была и контрабанда, например, лекарств, которые отсталая Россия сама не производила. Транзитом их через Скандинавию занимались многие предприниматели, а также российские военные агенты [190]. Этим же занималась экспортно-импортная компания Парвуса, управляющим который был Ганецкий. Видеть в организации ими доставки необходимых для жителей России товаров предательство — безумие. Козловский был юрисконсультом Ганецкого, а Суменсон — поверенной Ганецкого в Петрограде. Очевидно, что если в Россию поступали иностранные товары, то выручка от их продажи шла из России за границу.

Следствие желало доказать обратное: что деньги шли из Германии в Россию, т.е. происходило финансирование революционеров. Вероятно, еще в тот момент, когда расследование вела контрразведка, была совершена попытка подлога: «6-го сего июля помощник главного военного прокурора генерал К.Н. Шрейтерфельд заявил Центральному контрразведывательному отделению, что лично ему знакомый член правления Азовско-Донского банка профессор Каминка сообщил ему по телефону нижеследующее: у арестованной 5-го июля г[оспожи] Н. Суменсон в настоящее время на текущем счету в Азовско-Донском банке состоит 180 000 руб. С января с.г. с текущего счета ею взято 750 000 руб. Деньги на ее счет вносились наличными деньгами разными лицами» [191]. Здесь прекрасно все: от поражающего воображение способа ведения дознания (у личного знакомого и по телефону), до безошибочной точности установления личности подозреваемой (Суменсон, если что, Евгения). Так и хочется спросить, а без личных знакомых сумело бы следствие выкрутиться из сложившейся ситуации?

Однако в предварительное обвинение эта информация все равно была включена [192]. Она повторялась в показаниях сотрудников контрразведки, утверждавших к тому же о наличии «миллионных оборотов» у Суменсон, которая выдавала «большие деньги» Козловскому, собиравшемуся «открыть в России социалистическую газету крайнего направления» и т.п. [193]. Подобные рассуждения об их банковских счетах повторял и начальник Петроградской контрразведки Б.В. Никитин, и Иванцова, цитируя его, стремится придать сим утверждениям доказательную силу [194]. Но мы уже видели, как контрразведка собирала данные. Художественные вымыслы ее сотрудников — не более чем показатель краха этой структуры. А самым комичным изводом этих выдумок надо признать рассказ 1956 г. эмигрантки Кусковой, позаимствованный ей якобы из неопубликованного фрагмента мемуаров чехословацкого президента Масарика. Кускова поведала, что в 1917 г. в России действовала очень сильная чешская разведка, которая и выяснила, что Суменсон работала на немцев и передавала деньги большевикам, но дальше не стала углубляться в дело, обнаружив в нем участие дружественных себе американцев; от такой безумной версии открестился даже Керенский [195].

Следствием были получены заверенные справки из банков, которые позволили экспертам сделать однозначный вывод о том, что в российские банки не поступали средства от Парвуса и Ганецкого, что Ганецкий отправил в Россию товаров на 2 млн руб., Суменсон продала их на 803 тыс. руб. и успела перевести ему за границу 576 тыс. руб. (видимо, в связи с отсутствием прибылей контора была закрыта в июне 1917 г.), а суммы, полученные Козловским и некоторыми большевиками, не превышали нескольких тысяч [196]. Оставшиеся 227 тыс. руб. (803 минус 576) лежали на банковском счете (а не на кармане Ленина, как хотелось бы некоторым) в ожидании отправки за границу, которую (отправку) оттянули исключительно героические действия следствия — арест Суменсон. На этом разговор об иностранном финансировании большевиков можно считать законченным. Деньги фирмы Парвуса и Ганецкого шли из России, а не в Россию, Суменсон деньги не получала, а отправляла. Это были лишенные какого бы то ни было двойного (немецко-большевистского) или даже тройного (жидо-немецко-большевистского) дна деловые операции. Революционеры Ганецкий и Козловский занимались ими, чтобы прокормить себя и свои семьи и из остатков своих заработков оказать помощь нуждающимся товарищам, которые находились на нелегальном положении.

По результатам проверки пресловутой телеграфной переписки не было обнаружено иносказаний и политического заговора (позднее к тому же заключению пришел занимавшийся этим вопросом американский историк Ляндрес [197]). Сообщения свидетельствовали о трудностях, с которыми сталкивалась контора Ганецкого и Суменсон, логичным следствием которых и явилось ее закрытие [198].

Большевиков подозревали в том, что полученные якобы из-за границы деньги они использовали для издания своих газет. Это повторяет и Иванцова: «… экспертами вероятностная доля (?) “левого”, германского (?), капитала была обнаружена только в коммерческой отчетности контор газет “Правда” и “Солдатская Правда”. Прежде всего, по коммерческой документации не прошла сумма, затраченная на покупку типографии центрального печатного органа большевиков» [199]. Это утверждение Иванцовой — наглая ложь! Эксперт черным по белому писал в заключении: «На основании изложенного я заключаю, что не было никаких посторонних поступлений в кассу “Правды”, кроме перечисленных в кассовом отчете № 2.

Благодаря крупным поступлениям в “железный” фонд и в фонд типографии, а также благодаря и имевшимся в кассе суммам подписной платы, внесенной вперед с 1 июля, и невозвращенным суммам разных лиц и учреждений, в кассе газеты “Правда” оказались деньги, которыми были оправданы не только расходы по изданию газеты, но и приобретение типографии и ее оборудование, стоившее около 240 000 руб.» [200].

Здесь не место подробно говорить об источниках денег на революционную деятельность. Мещанское сознание, все переводящее на язык денег, безнадежно опошляет революцию. Спорить с таким зашоренным взглядом бесполезно. Однако любой, кто прочитает любые мемуары участников революции, легко увидит, какую большую работу совершали революционеры и сочувствующие им абсолютно бескорыстно, в ущерб собственному здоровью и благополучию — вот это и есть необходимый базис. Но эти мотивы мещанин не поймет по определению. При этом нужно с сожалением признать, что эта важная и побуждающая к действию тема беззаветного революционного труда не разработана, обобщающих работ нет. Как говорится, тема ждет своего исследователя. Я приведу лишь несколько фактов относительно источников средств для большевистской пропаганды, чтобы у читателя были аргументы против голословных заявлений о том, что деньги шли из Германии.

Для начала я сделаю отступление в эпоху Первой революции в связи с вопросом о роли в ней японских денег, ведь и такой титан мысли как Жириновский их помянул. Д.Б. Павлов, вероятно, подробнее всех изучил источники по этому вопросу и определил, что «объектами финансирования Японией явились партия социалистов-революционеров, … Грузинская партия социалистов-федералистов-революционеров, Польская социалистическая партия и Финляндская партия активного сопротивления. Кроме того, прямые контакты с полковником Акаси, главным действующим лицом всего этого предприятия с японской стороны, поддерживали руководители армянской партии Дашнакцутюн и польской Лиги народовой» [201]. Этим организациям Акаси передал не менее 1 млн иен (более 40 млн сегодняшних долларов), которые были потрачены на такие виды деятельности: «печатание и распространение нелегальной литературы, упрочение межпартийных связей, военно-техническая подготовка вооруженного восстания» [202]. Важен вывод Д.Б. Павлова: «Субсидирование из Токио деятельности российских революционных и оппозиционных партий не повлияло сколько-нибудь заметным образом ни на итог русско-японской войны, ни на ход русской революции, которая развивалась по своим внутренним законам. В этом смысле японская разведка сработала в Западной Европе вхолостую и огромные средства были потрачены напрасно» [203]. Мотивацию этих партий рассматривать здесь невозможно. Грустно видеть, что наряду со здравыми и верифицируемыми выводами в голове автора уживается алогичный и аисторичный социальный заказ. Дескать, Ленин и большевики не смогли запустить руку в карман Акаси только потому, что ЦК РСДРП, в котором большинство тогда имели меньшевики, отказался от контактов с полковником [204]. Развенчивать такие домыслы Д.Б. Павлова здесь неуместно. Однако, походя все же отметим, что гневно обличаемые автором факты, предосудительными могут быть лишь с точки зрения правящего класса: Ленин пытался перехватить груз парохода «Джон Графтон» — оружие, купленное на деньги Акаси [205]; Бонч-Бруевич отправлял большевистские издания в японские лагеря русским военнопленным не только через тамошние социалистические организации, но и через японских дипломатов [206]. Большевики и без знакомства со всякими Акаси стремились к восстанию как высшей форме политической борьбы, к лучшему средству мотивации к действию, а для него нужно оружие и те, кто имеет опыт использования этого оружия. В 1905 г., как известно, армия в основном осталась лояльна царю, поэтому ее оружие не могло попасть в руки большевикам, его нужно было добывать за границей. В 1917 г. армия была глубоко затронута революцией, большевики имели с ней прочные связи, никакой необходимости в иностранном оружии не было. И ведь не Бонч работал на японских дипломатов, а они фактически работали на пользу РСДРП! Наконец, Д.Б. Павлов, пытаясь поставить жирный крест на большевиках, ссылается на разговор Плеханова и Алексинского в 1915 г. о том, что «уже во время русско-японской войны ленинский центр не брезговал помощью японского правительства» [207]. Здесь автор абсолютно отказывается от принципов научной объективности. Наивно, если не злонамеренно, выдавать мнение заведомых политических противников; мнение, не подтверждаемое перекрестной проверкой источников; мнение, которому противоречит написанное сами же Павловым ранее — большевики так и не смогли запустить руку в карман Акаси! — за решение вопроса. Значимо и то, что эти «сведения» Алексинский постеснялся публиковать даже в горячую пору клеветы против большевиков — его записи были напечатаны только в 1981 г. Что-то остановило даже Алексинского, а Павлова — нет.

В начале 1917 г. у петроградских большевиков в кассе было лишь несколько тысяч рублей, невелик был и бюджет ЦК, поэтому и приходилось агенту Зарубежного бюро Александру Шляпникову искать средства у сочувствую