Перейти к верхней панели

Записки о большевистской революции – май 1918

Spread the love

Продолжение

Об авторе:В «Записках» повествуется о событиях революции и гражданской войны, очевидцем и участником которых был автор. Описаны встречи и даны меткие характеристики видных деятелей партии (в том числе и Льва Троцкого, с которым Садуль был близко знаком) и Советского государства того периода.

Летом 1917 г., когда возникла необходимость направить в Россию надежного «политического наблюдателя», выбор пал на Жака Садуля. Его назначили атташе при Французской военной миссии в Петрограде. Политические взгляды Садуля в тот период были вполне приемлемы для выполнения поставленных перед ним задач.

Анализируя позднее политическую позицию Ж. Садуля, М. Н. Покровский называл его «добросовестным оборонцем». «Добросовестность его, или наивность, — считал советский историк, — выражалась в том, что он, во-первых, верил во французский социализм, во-вторых, думал, что это и есть настоящий социализм, а не нечто, не имеющее ничего общего с социализмом, и в-третьих, верил в освободительные цивилизаторские цели империалистической войны»6.

Сам Ж. Садуль признавался, что его политические взгляды в 1917 г. вполне совпадали с общественным мнением официальной Франции. В марте 1919 г., уже будучи коммунистом, Садуль писал: «Когда в сентябре 1917 г., т. е. за несколько недель до Октябрьской революции, я покидал Париж, общественное мнение Франции относилось к большевизму, как к грубой карикатуре на социализм. Руководителей большевизма считали преступниками или безумцами. Впрочем, я не могу осуждать это слишком строго, так как еще недавно сам разделял эти взгляды и, может быть, еще и сегодня был бы так же слеп, если бы не прошел здесь великой школы русского коммунизма»7.

Москва. 3 мая

Дорогой друг,

Оборудование союзниками северных портов может задержать переброску значительного количества войск и грузов и соответственно еще больше измотает и распылит наши силы. Бесспорно, заманчиво контролировать Белое море, обеспечив тем самым непрерывные связи западных держав с Россией и сохраняя эту дверь открытой, как постоянную угрозу для Германии, поскольку в более или менее отдаленном будущем мы сможем провести через нее армию, способную серьезно стеснить захватчиков. И, во всяком случае, помешать ему прибрать к рукам русский Крайний Север.

Таким образом, с военной точки зрения оккупация нужна, и это вполне очевидно.

Не будем забывать, однако, что в Архангельске, как и в Салониках, на Балканах и так далее, география — против нас. Четыре года она против союзников и сопротивляется всем их попыткам координации действий. Снова приходится констатировать, что поскольку прямая — кратчайшее расстояние между двумя точками, то эта прямая ведет как раз к противнику, немцам будет легко манипулировать нами в Архангельске, а нам будет там очень трудно манипулировать ими.

Конечно, необходимо овладеть районом, который в случае, — а он все более и более вероятен, — финско-германского удара по Петрограду и Москве станет прибежищем, где подле нас соберутся самые энергичные русские элементы, все те, чье национальное чувство пробудится или взбунтуется от унижений со стороны кровожадного завоевателя и чьим политическим свободам угрожает реставрация монархии, которую вскорости, без сомнения, станет проводить Германия.

Но сколько из тех русских, кто решит присоединиться к нашей борьбе, будут колебаться, опасаясь повторения салоникской авантюры, намек на которую есть в проекте, для успешного осуществления которого нужны дерзость и размах; а создание просто укрепленного лагеря, где мы сможем пользоваться только собственными ресурсами, по крайней мере на некоторое время, обречет нас на германскую блокаду.

Чтобы привлечь русских, этот проект должен уже теперь восприниматься как первый шаг к выполнению тщательно разработанного и масштабного плана, результатом которого станет скорое возрождение Восточного фронта.

На мой взгляд, — хотя я пишу эти строки против своих правил, поскольку не имею общих сведений, достаточных для того, чтобы позволить себе дать аргументированный совет, — эта вынужденно трудная и дорогостоящая операция недостаточна сама по себе. Она даст те грандиозные результаты, которых от нее безусловно ждут, лишь при условии, что будет комбинироваться и совпадет с планируемой в Сибири интервенцией с целью, — как я, по крайней мере, надеюсь, — возможно быстрее перебросить значительную армию к центру Европейской России.

Как только союзники, с согласия правительства Советов, взяв на себя военное руководство в Архангельске и Вологде, смогут установить взаимодействие с японскими армейскими корпусами, размещенными на Урале и на Волге, то дело, начатое на русском Севере, станет тем замечательным делом, которое воздастся сторицей.

Но чтобы надежды на успех оправдались, необходимо, по всей видимости, чтобы Япония задействовала свои основные силы.

Я, конечно, не знаю, как союзники оценивают значение предстоящих десантов на Белом море и что они думают о подготовке интервенции в Сибири, которая, если судить по состоянию англо-франко-американских частей, должна быть почти исключительно японской.

Убеждены ли союзники, что Япония задействует основные силы?

Те статьи из японской прессы, которые ко мне попадают и которые я по-прежнему внимательно читаю, не дают удовлетворительного ответа на этот вопрос.

Японцы — реалисты; они думают не сердцем, а головой. Полагаю, что они не почувствуют потребности сунуть палец в машину, в которую, как известно, тут же затянет всю руку, пока не убедятся в близости сокрушительной победы Центральных империй над Антантой или, наоборот, в скором поражении Германии.

Думаю, они искренне рассчитывают на некий мир без победителя и побежденного или же на полупобеду Германии. Справедливо или нет, но они могут предполагать, что, если результаты войны не обеспечат германской гегемонии в Европе, им гарантирована спокойная жизнь, когда они смогут методично продолжать свою экспансию. Какой бы невероятной ни казалась жизнестойкость Германии, японцы имеют право надеяться, что, истощенная в долгой войне, она будет представлять для них после заключения мира куда меньшую военную и экономическую угрозу, чем Соединенные Штаты, чьи аппетиты на Дальнем Востоке тем более угрожающие, что их будет отныне подогревать молодой милитаризм, старающийся всеми способами доказать собственному народу свою пользу, то есть оправдать свое существование.

Даже победив, Германия может найти в странах Европы и Востока достаточно широкие рынки для применения своей активности, чтобы не слишком нацеливаться на дальневосточный рынок. Японию отделяет от Германии огромная Россия, которую немцы попытаются освоить, бескрайняя Сибирь, дальневосточная часть которой обещает японской промышленности и сельскому хозяйству достаточно ресурсов. Таким образом, почетный договор между двумя столь близкими, родственными империализмами по многим причинам мог бы основываться на разделе России на зоны влияния. Зачем тогда превращать Россию в повод для конфликта, если она может стать прекрасным поводом для согласия?

Участие Японии в войне, даже если оно определит победу союзников и, может быть, особенно если оно приведет к этой победе, будет иметь своим следствием усиление Соединенных Штатов, самого грозного противника Японии. С другой стороны, она может опасаться, что союзники не позволят ей получить с побежденных процент от трофеев больший, чем тот, на который она надеется сейчас — который она уже получила — в качестве компенсации за свой очень экономный и выгодный для нее нейтралитет. Кроме того, военно и финансово ослабленная активный участием в европейской войне, даже в случае победы Антанты и тем более в случае германской победы Япония лишилась бы престижа, обеспеченного ей победами японских армий в 1905 г. в Маньчжурии, а этот престиж ей сохранить необходимо.

Если же Япония не примет участия в европейских сражениях, она предстанет на мирном конгрессе во всей своей вновь обретенной мощи, при всех своих финансах, промышленных богатствах и увеличившейся в годы войны армией. Не будучи впрямую связанной с союзниками, но также и не размежевавшись до конца с Германией, оставаясь элементом нестабильного равновесия, которое все будут стремиться сохранить, поскольку она не будет полностью ни с одними, ни с другими, Япония может надеяться сохранить те значительные преимущества, которые она получила за время войны почти задаром.

Наконец, эффективное сотрудничество Японии на европейском театре военных действий с нами отнимет у нее все возможности заключения союза с Германией в ходе войны и лишит ее орудия шантажа, под прицелом которого она держит союзников.

Вывод из этих нескольких чисто логических, а не эмоциональных доводов можно сделать тот, что Япония, неизменно повинующаяся собственному эгоизму и не видящая для себя пользы в дорогостоящей интервенции в Европу, — интервенции, которая ослабила бы ее военные и экономические силы, не гарантируя при этом никакой неожиданной выгоды, — будет лавировать, выигрывать время, давать союзникам обещания, стараясь при этом разобщить их на почве условий интервенции, и, в конце концов, сумеет предложить ее не как интервенцию европейскую, Японию пугающую, а для нас единственно необходимую, а как сибирскую, соблазнительную для нее, поскольку из нее она извлечет для себя выгоду, но бесполезную для нас.

Словом, если Япония не станет вводить свои основные силы, не разумнее ли подумать о том, что подготавливаемые в Мурманске и Архангельске операции должны быть ограничены теми жертвами, которые необходимы для удержания этих портов, не более того?

Надеюсь между тем, что Антанта уже сумела добиться от наших японских союзников их полного согласия участвовать в европейской программе интервенции.

Если такое согласие главного участника имеется, думаю, что союзники сумеют предварительно договориться между собой. Здесь из-за слишком противоречиях заявлений различных представителей наших правительств такого согласия не ощущается.

Большевики, по-прежнему готовые при известных условиях на межсоюзническую интервенцию, отказываются что-либо обсуждать до тех пор, пока французы, англичане, американцы и японцы не представят им все вместе окончательный ее план.

«К чему, — говорят неприятно пораженные союзнической разноголосицей Чичерин и Троцкий, — вновь обсуждать что-то с той или другой страной союзников? Мы поставили общие условия для всех. Договоритесь между собой по этим условиям о сроке интервенции, затем мы все обсудим и придем к соглашению. До того — все разговоры бесполезны и компрометируют нас».

Очевидно, что Антанта может быть уверена в получении согласия большевиков на следующий день после того, как она достигнет согласия между собой.

В этот момент возникнет необходимость в том, чтобы Антанта в своем обращении к русскому народу сказала бы, что союз с большевиками означает отнюдь не одобрение их политики и не прощение ошибок, допущенных ими за пять месяцев; союз — ее помощь России вообще и лишь по необходимости — через партию, которая находится у власти и к тому же за последние недели постоянно заявляет о своей решимости установить порядок внутри страны и спасти Родину, которая находится в опасности. Стоит добавить, что, согласно этой программе обороны отечества и общей реорганизации, большевики обязаны прекратить гражданскую войну и обеспечить сотрудничество с другими демократическими партиями — равно как и те обязаны предложить свое сотрудничество.

Тем самым союзники, наконец, займут определенную и честную позицию. Даже если их примирительному жесту не последуют, он позволит по меньшей Мере вернуть то уважение и симпатию, которые большевики, равно как и люди «центра», потеряли по отношению к нашей политике, нерешительной, неискренней непоследовательной и мелкой.

Нет уверенности, что все это осуществится. Но только мы и можем привести к этому необходимому соглашению социалистические партии. Мы одни можем добиться его от лидеров большевизма и лидеров эсеров и эсдеков, продолжающих вести друг против друга наижесточайшую и опаснейшую борьбу, когда им всем угрожает Германия.

Думаю, что я сумею, несмотря на удары, сыплющиеся с разных сторон, сделать так, чтобы подобные заявления союзников, предваряемые и продолженные лояльными переговорами с правительственными и оппозиционными партиями, привели к конкретным результатам.

Налицо две группы:

  • все крайне правые и правые «центра», немцами прибранные к рукам;

  • все левые, которые могут быть с нами, если, вместо того чтобы натравливать их друг на друга, мы сплотим их вокруг нас.

Левые силы будут с нами, если будут знать, при каких политических условиях было заключено соглашение с большевиками.

Последние же примут наши условия, если почувствуют, что они предлагаются честно, без задних мыслей, потому что они в отчаянии, в агонии, потому что для них не осталось иного способа избежать не только падения, но и банкротства, потому что у них не осталось другого способа спасти Революцию, уже даже не для того, чтобы помешать, вероятно, неизбежной реставрации, но затруднить ее укрепление и приблизить восстановление демократического режима.

Нам предоставляется последняя возможность пока Россия не оказалась окончательно потерянной для Антанты — сплотить ее наиболее активные элементы. Скоро будет поздно. Придут немцы. Они поставят облаченного в более или менее демократические одежды царя. Нам нужно действовать!

 

Москва. 7 мая

Дорогой друг,

Мне кажется, что только голод мог бы привести к оппозиции те народные силы, которые ей необходимы для осуществления государственного переворота. Однако нехватка продуктов питания, какой бы значительной она ни была, особенно в Москве и еще больше в Петрограде, пока не такая, чтобы народ вышел выражать свое отчаяние на улицы. Можно предположить, что настоящего голода не будет еще два-три месяца, и за это время изобретательное правительство Советов найдет возможность предупредить опасность.

Таким образом, я по-прежнему считаю, что правительство Советов при нынешнем положении вещей не потерпит поражения и не будет свергнуто, если маленьких агрессоров не будет эффективно поддерживать германская военная сила.

Если предположить, с одной стороны, падение Советов и формирование за границей нового правительства, а с другой — предположить, что оно не заключит немедленно тотальный или даже ограниченный экономическими вопросами союз, — этим правительством и в этом случае будет распоряжаться Германия, коль скоро оно ею создано и будет ею поддерживаться. Пытаясь установить с ним сотрудничество, которое, в сущности, бесперспективно, союзники потеряют время, выставят себя на осмеяние и лишатся последних остатков своего престижа.

И я вновь, в который раз, задаю вопрос: на какие элементы должна будет рассчитывать Антанта в случае, если большевиков сменит прогерманское правительство?

Большевистское правительство и большевизм — пусть их даже с жестокостью изгонят из Петрограда и Москвы — не рассыпятся в прах только от того, что где-то будет сформировано новое правительство западноевропейской части России, большевики будут окончательно сметены лишь в результате полной административной и военной оккупации всей России, — Подобно тому, как украинская большевистская Рада погибла не от создания в Киеве германофильского правительства, но в результате долго готовившейся германо-украинскими войсками военной оккупации Украины.

Наивно было бы отрицать, что потеря главных революционных центров, петроградского и московского регионов, где сконцентрировались наиболее верные большевикам рабочие элементы, нанесет их силе ощутимый удар, но этот удар, на мой взгляд, не будет смертельным, со временем — при определенных условиях — его последствия сойдут на нет.

Действительно, в случае падения большевики под натиском германских войск переместятся в восточную Россию, по возможности увлекая в этот исход гражданские государственные службы, вооруженные силы, вывозя необходимые для выпуска бумажных денег печатные станки.

Народные комиссары и большевистские активисты по своей воле не откажутся от начатого и не уйдут в тихую жизнь. Политические причины того легко понять: необходимо избежать краха, который был бы крушением не только большевизма, но всей русской демократии. Затем личные причины: падение большевизма поставит перед каждым из них мучительный вопрос — жизнь или смерть. Они не могут жить иллюзиями. Любой, кто сменит их у власти, будет их всех безжалостно преследовать и подвергать гонениям, сажать в тюрьмы, убивать и изгонять из России. Они знают, что и союзнические, и неприятельские, и даже нейтральные страны будут для них крайне ненадежным убежищем. Отдаленные страны, такие как Персия или Афганистан, где в крайнем случае они могли бы попросить укрытия, не решились бы ослушаться требований, с которыми обратятся к этим малым государствам великие державы, о выдаче этих нежелательных лиц, опасных революционеров, способных разжечь и в других странах пожар, его с трудом гасят в одной-единственной стране. Таким образом, большевики убеждены, что падение — это не только бегство и изгнание, но, вероятно, тюрьма и смерть.

Жизнь или смерть, так будет стоять вопрос, а жизнь для них может иметь лишь один смысл: сохранить правительство.

Где, как долго и как они его сохранят?

В последние два месяца я отметил централизующие и диктаторские тенденции новой политики Ленина и Троцкого. Но до этой эволюции их директивы были отчетливо децентрализующие. Власть Советов, в отличие от автократических и буржуазных систем, не центробежная, а центростремительная. Действия идут от периферии к центру, от избирателя к депутату. Это действительно власть снизу. Она строится на основе местных Советов, обладающих значительной автономией и независимостью в своих отношениях с центральными органами. Местные Советы, в основных чертах подчиняющиеся политике центрального правительства Советов, все больше организуются самостоятельно, применяя свою деятельность к особенностям района или поселка, управление которым они осуществляют и которое к тому же они все больше делят с крестьянскими или рабочими элементами, заручаясь их конкретным содействием.

Большая часть Советов, поначалу исключительно большевистских, затем вовлеченных в опыт с более реалистической концепцией, теперь постепенно отходит от своих чистых принципов, тем более что пример такого преобразования был подан Лениным и Троцким. Однако, несмотря на активность и растущий партикуляризм их деятельности, похоже, что большинство Советов сохраняют большевистскую, точнее говоря, антименьшевистскую и антиумеренную направленность.

Организованному в западной части России прогерманскому правительству потребуются, без сомнения, долгие недели и, может быть, месяцы, чтобы сломить сопротивление этих большевистских центров в районах своего влияния. Существенных результатов оно сумело бы добиться, лишь упразднив местные Советы. Однако тем самым оно вызвало бы вспышку единодушного недовольства.

Укрывшись в восточной России, большевистское правительство несомненно воспользовалось бы своим пока реальным авторитетом у Советов:

  1. Чтобы направлять в западной России чрезвычайно активную оппозицию новому правительству.

  2. Чтобы поддерживать свое влияние в восточных районах, оставшихся, — по крайней мере, в той части, которая не будет фактически оккупирована западноевропейскими войсками, то есть армией Центральных империй, — под его непосредственным контролем.

Если Ленин и Троцкий не упустят возможности, — а они ее не упустят, — они стремительно начнут проводить взвешенную политику и укрепят свое положение, постаравшись сделать свою партию национальной, формально удерживая ее на позициях классовой борьбы.

Германская политика на Украине, где откровенно готовится реставрация монархии, позволяет предсказать какую судьбу уготовит в ближайшем будущем захватчик для всей России, — тем самым он дает большевикам ценное оружие борьбы.

Хотим мы того или нет, но большевики, изгнанные немцами на Волгу и на Урал, сразу же будут встречены российскими массами (я говорю не о русских буржуа, в отличие от союзнических представителей, которые замечают только буржуа и говорят только о них и только с ними) как воплощение обороны отечества от неприятеля и защиты революции от царизма.

То, что правительство хочет взять на себя эту роль, у меня не вызывает сомнений. Возьмет ли — покажет будущее. Но оно понимает, — и это вполне очевидно, — что справится с ней только в той мере, в какой его слабость будет опираться на силу союзников.

Невозможно отрицать его решимости сотрудничать с Антантой. Разрешение, только что полученное мною у Троцкого, по которому союзники получат на складах в Архангельске то количество и то снаряжение, какое нам потребуется, а также обещание, которое он мне дал и уже выполнил — направить в Архангельск отправленных сначала во Владивосток сербов и чехов с целью создания прочного плацдарма в районе Севера, — вот два последних факта, в которых проявляется эта добрая воля.

Неужели большевики, если бы они не хотели и не надеялись добиться с нами альянса, позволили бы нам воспользоваться архангельскими запасами, драгоценными для правительства страны, где не хватает любых фабричных товаров, которая гибнет от голода, а главное — позволили бы нам сформировать на российском Севере значительную воинскую силу, которая, если большевики не присоединятся к нам, станет в наших руках чрезвычайно опасным — и с политической, и с военной точки зрения — оружием против них самих.

Этих красноречивых фактов хватило бы для того, чтобы доказать добрую волю и стремление Советов к союзу, — даже если бы я потерял память и забыл обо всем, что мне было заявлено Лениным и Троцким, в лояльность которых я продолжаю полностью верить.

Возвращаясь к вопросу о шансах революции, если бы ее предприняли теперь оппозиционные партии, мне кажется, стоило бы сравнить, несмотря на немалые различия, положение русского народа с положением французского народа в 1851 г., накануне 2 декабря129.

С одной стороны, растущее и законное недовольство масс. Принципиальная поддержка массами выдвигаемых оппозицией призывов к порядку. Но вместе с тем и возрастающее недоверие масс по отношению к этой левой и правой оппозициям, выступающим в союзе против правительства, которое их попирает и тиранизирует, но неспособным этот союз хранить, когда речь идет о переходе от негативной критики к позитивным решениям и о том, чтобы предложить народу программу будущего правительства. Отсюда — нерешительность масс, не желающих после столь изнурительных пятнадцатимесячных усилий выходить на улицы и следовать за теми, кто разобщен, кто не дает новой революции, которую они хотят разжечь, никакой прочной точки опоры, никакого глубокого смысла для действий.

Зачем выходить на улицы? За кем идти? Ради чьей выгоды затевать это выступление? Какой режим установить завтра?

С другой стороны, имеется революционное, то есть нестабильное и постепенно теряющее силы правительство, которое тем не менее сумело покрыть страну сетью организаций, объединяющих ее верных сторонников, ее ставленников.

Вся военная сила в распоряжении этого правительства. Народ это знает.

С одной стороны, таким образом, общественное мнение, или, точнее, то, что союзники хотят называть общественным мнением. С другой — вместе с правительством, с советскими организациями, с еще крепким ядром партийцев формирующаяся армия, в которой не найдется ни одного политика такого масштаба, в пользу которого может свершиться государственный переворот, и, безусловно, ни одного прославленного генерала. Нет в ней ни одного Бонапарта, ни одного человека, способного повернуть против правительства Советов созданные же большевиками войска, состоящие главным образом из большевиков, преданных своим лидерам, из красногвардейцев со всех концов России, из интернационалистов, сторонников крайних левых партий, наконец, из безразличных, которым все больше хочется стать наемниками, преторианцами, служащими тому, кто платит.

Можно ли предполагать, что этот народ, который никогда не был народом-борцом, а теперь и просто выбился из сил, рискнет пойти на величайшую авантюру, успех которой сомнителен и которая для него — пустой звук, поскольку он не может воспользоваться ее результатами немедленно?

Таким образом, логично прийти к выводу, — я знаю что логика не революционная наука и что революции совершаются скорее сердцем, а не разумом, — что некое, не поддерживаемое Германией, движение имеет мало шансов на успех и даже на то, чтобы попытаться его добиться.

Беседы с эсерами и эсдеками, монархистами позволяют мне добавить, что наиболее решительные партии не очень-то обрадовались бы наследству, которое они получат вместе с правительством, наследству, которое оставят большевики, а именно невероятные, почти непреодолимые трудности, с которыми те в настоящий момент сталкиваются и ответственность за которые была бы для этих партий столь же тяжела, как и тяжела она для большевиков.

Что же касается германской интервенции, которая будет поддержкой исключительно правым партиям, поскольку ее главной целью будет уничтожить левые партии, то когда она начнется?

Она может начаться и увенчаться успехом уже завтра.

Но завтра монархисты и немцы, в свою очередь, столкнутся с теми же самыми трудностями, поражения от которых Россия им не простит. Пойдут ли немцы на риск еще большей дискредитации монархической идеи и самих себя, показав во всем блеске бессилие правительства, реставрированного ими, решить возникшие проблемы? Не опасаются ли они, что самая сложная из них — хлебная — еще больше обострится после изгнания из западноевропейской России правительства большевиков, которое скроется и обоснуется на Востоке? Это новое большевистское правительство не преминет немедленно взять в свои руки железные дороги, которые с Северного Кавказа и из Сибири еще питают Петроград и Москву. Результатом этой борьбы Запада и Востока стало бы быстрое обострение голода, который в этой ситуации может быть побежден лишь путем подвоза московским потребителям украинского зерна. Однако Центральные империи вывозят с Украины все зерно, которое им удается реквизировать, для голодающего населения своих собственных стран. Захочется ли им отказаться от части этого зерна в пользу своих новых русских друзей?

Разве не в их интересах и в интересах укрепления реставрируемой монархии, о которой они мечтают, не мешать ослаблению различных демократических партий в условиях братоубийственной войны и нормально развивающегося беспорядка и вмешаться лишь в тот момент, когда голод и анархия заставят русских протянуть руки к спасителю, которым по причине своей близости может быть лишь Германия? Разве не должны они на это рассчитывать и соответствующим образом действовать?

Уже теперь немцы являются хозяевами России. Они пользуются всевозможными ее благами. Позволительно предположить, что они не будут выискивать в своем положении неудобства, пока не пробьет час пожинать все плоды дальновидной политики. Нет необходимости говорить, что они с выгодой для себя используют эту передышку, чтобы прочнее закрепиться на Украине и в Финляндии, где у них много дел и где они вынуждены держать значительные силы.

Как вывод — немцы могут быть в Москве на днях. Можно предположить — основания для этого серьезные, — что они не пойдут на Москву еще долгие недели или даже месяцы.

Ленин и Троцкий прекрасно понимают эту ситуацию. Поэтому они лавировали и будут лавировать как можно дольше, пока союзники точными вопросами, конкретными предложениями не заставят их встать на свою сторону.

Как только этот жест будет сделан, как только Договор с Антантой будет подписан и опубликован, — война с Германией возобновится, и большевикам придется эвакуироваться из Москвы, обосновываться на Востоке, то есть они окажутся в руках союзников. Они очень опасаются, что их задушат в этих объятиях, и решатся на этот шаг лишь тогда, когда иначе поступить будет невозможно.

Заинтересованы ли мы в том, чтобы позволять им лавировать еще несколько месяцев? Не думаю. Если Франция и Соединенные Штаты добились от Японии согласия на интервенцию в Европу, почему они не начинают переговоры с Советами, как, кажется, уже сделала Англия на основе очень гибких и приемлемых для большевиков условий?

Договор был бы заключен в 24 часа. Тем самым мы бы спасли Россию. Мы бы спасли и Революцию. Никакая другая позиция не была бы более выгодной, более почетной.

 

Москва. 8 мая

Дорогой друг,

Меньшевики, центристы и правые ведут в своих выступлениях и в прессе кампанию дезинформации, посредством которой они думают вызвать недовольство общественного мнения и настроить его против Советов. Они искаженно комментируют секретные пункты Брестского договора. Они сообщают о роспуске большевистских Советов на Севере, на Юге, повсюду, о крестьянских восстаниях; заявляют, что союзники высадили значительные силы в Мурманске и Архангельске. Каждый день публикуют фальшивые ультиматумы, в которых Мирбах якобы требует самых невероятных уступок: поставок сибирского хлеба, военной оккупации немцами Петрограда, Москвы и крупных российских городов: ареста кораблей союзников в Белом море, высылки всех военных советников, разоружения латышских стрелков, расформирования новой российской Красной Армии и т. д., и т. д. …

Возмущенные большевики закрывают газеты, арестовывают ораторов и редакторов. Оппозиция взывает к состраданию. Какое правительство между тем оставит такие провокации без ответной жестокости?

Только немцам может быть выгодна эта внутриполитическая борьба, которая подогревает ненависть партий друг к другу.

Неудачный выбран момент для проповедей в пользу священного демократического союза на основе защиты страны и завоеваний Революции. Конечно, большевики неохотно протягивают руку меньшевикам, но главное то, что меньшевики, похоже, непреклонны. Только союзники могли бы осуществить и закрепить их примирение, представив его, как и должно быть по совести, не как отказ каждого от собственной программы, — хотя различия между этими программами становятся все менее отчетливыми, по мере того как большевики продвигаются по пути конкретных дел, а меньшевики сближаются с программой большевиков, — но как перемирие, необходимое для борьбы с внешним (Германия) и внутренним (царизм) врагами.

Я призывал к этому необходимому примирению начиная с 25 октября. Уже в ноябре мы были к нему близки.

В конце января, когда большевики, очнувшись и осознав иллюзорность некоторых интернационалистских революционных идей, отбивались в Брест-Литовске от вцепившихся в них немцев, когда дальновидные русские — и правые, и левые — уже представляли, каким бременем ляжет на них этот мир, какими унижениями, жертвами он обернется, сколь ненадежным он будет, я почти убедил большевиков и их противников в необходимости перемирия.

И дважды я потерпел неудачу, ибо и вчера, и сегодня скрепить эти разорванные части России можно было только цементом союзников. Однако, несмотря на все мои мольбы, под предлогом, что мы не должны вмешиваться во внутренние дела России, предлогом воистину неуместным, если знать, чем занималась здесь Антанта, — союзники отказались даже попытаться сблизить собратьев-врагов.

В ноябре была надежда, что их примирение помешает заключению перемирия на фронте. В январе оно могло остановить заключение мира. И именно потому, что я понимаю, какое значение мог бы иметь для России и для нас такой союз демократических партий, я вновь начал, после съезда Советов 15 марта, работать в этом направлении и, несмотря на все неудачи, еще активнее, чем прежде.

Нет ни одного лидера эсеров или эсдеков, меньшевиков или большевиков, с кем бы я не говорил по этим вопросам и кто в конце концов не признал бы, что, как бы ни было трудно это соглашение, оно возможно, оно в любом случае необходимо, оно — единственный способ, с помощью которого Россия освободится от Германии, а демократия защитит себя от царизма. Но ни те, ни другие не хотят сделать первый шаг, они так глубоко увязли в разногласиях, что им не выбраться из них в одиночку. Кроме того, как мало среди этих людей, и особенно среди оппозиции, тех кто искренне хочет от платонических призывов к союзникам перейти к практике активного взаимодействия которое тут же заставит их призвать к оружию те народные массы, на которые они якобы опираются и в глазах которых они рискуют потерять всякий престиж, как только разорвут мирный договор и захотят заставить Россию возобновить войну.

Этот опасный шаг они не сделают в одиночку.

По всем перечисленным причинам союзники должны встать между ними, взять их руки, свести их и соединить.

К сожалению, большинство союзников, — я говорю о тех, кто занимается здесь политической дипломатией, — вместо того, чтобы наблюдать за российскими партиями со стороны, кинулись в драку. Они впутались во все ссоры и неосмотрительно подлили масла в огонь той розни, которую должны были всеми силами стараться погасить.. По отношению к своим противникам, я говорю о политических противниках их политических друзей, они непримиримы и слепы в своем предубеждении. Они с наслаждением купаются в болоте. Пораженные неизлечимой близорукостью, они судят обо всем не с высоты Сириуса, не с международной и даже не с национальной точки зрения, но с позиций «Кафе дю Коммерс».

Мне ответят: «А вы?»

Все шесть месяцев, хотя я был теснее всего связан с жизнью Советов и правительства, я не прекращал встречаться с представителями других партий, поддерживать добрые отношения со всеми, за исключением правых, которые меня не любят и открыто об этом говорят, и никогда и никому не выносил дискриминационных приговоров.

Все знают, что я неизменно искал и продолжаю искать формулу примирения. И чтобы добиться этого союза именно у большевистской партии, у «моей партии», как мило нашептывают некоторые добрые товарищи, у партии, которая, будучи у власти, менее всех остальных мечтает уступить свои позиции, я просил о самых значительных уступках.

 

Москва. 9 мая

Дорогой друг,

Немцы установили на Украине диктатуру Скоропадского130. Безусловно, они надеются, что, избавившись, таким образом, от своих же пособников из буржуазной рады, получат двойную выгоду и:

  1. Надежнее подготовят монархическую реставрацию.

  2. Будут легче получать необходимое им зерно. Рада не сумела с достаточной жестокостью потребовать его поставку от крестьян, доведенных до отчаяния бесконечными грабежами.

Немцы ведут себя невероятно нагло; они упиваются собственной силой, впрочем, неожиданно столкнувшейся с враждебностью крестьян, убийствами солдат, всякий раз, когда те [немцы] отваживаются проводить свои грабительские рейды без поддержки крупных сил. Мне показывали справки о реквизиции, составленные в таких выражениях: «Получено три свиньи от украинской свинки…», «Получено 100 пудов пшеницы от украинца, сукиного сына. Писано в его конуре, в Сумах», и т. д., и т. д. …

Эти грубые унижения, которые терпит побежденный, — лучшая агитация за наше дело.

Нет ни малейшего сомнения в монархической направленности германской политики на Украине. Неприятель торжественно празднует приезд в бывший императорский дворец вдовствующей императрицы Марии Федоровны. От украинских властей требуют возведения ее в титул Ее Величества. Немцы заключают союз с крупными помещиками, которым обещают возвращение им земель, из которых крестьяне смогут выкупать в свое пользование только некоторую часть и в неопределенном будущем.

Крестьянин повсюду любит землю одинаково страстно. Изъятие той долгожданной большой земли, которая с таким трудом была вырвана из рук крупных помещиков, вызвало крайнее негодование украинских земледельцев, в основной массе сторонников индивидуальных хозяйств. И как только немцы примутся осуществлять в России свой реакционный план, который они начинают проводить на Украине, немедленно вспыхнет негодование русского крестьянства — даже в тех районах, где развернулась пропаганда коммунизма.

Было бы легко усилить направленный против неприятеля народный гнев, если бы союзники имели на Украине активную и многочисленную пропагандистскую службу, какой располагают немцы в России!

Кадеты, пресмыкающиеся перед завоевателем и поддерживающие его репрессии против украинского пролетариата, покрыли себя позором, согласившись войти в состав кабинета, формируемого Скоропадским.

Откроют ли эти факты глаза тем, кто не прекращает твердить о бескорыстном патриотизме, симпатиях к Антанте и демократических идеалах кадетской партии? Было бы неверно утверждать, что все кадеты и правоцентристы, люди западной культуры, большие политические поклонники Англии, переметнулись на сторону неприятеля на Украине и что все они перейдут на его сторону в России. Однако стоит ли чересчур доверять проявлениям симпатий, нередко искренних, к нашим представителям со стороны кадетов, преувеличивать их значение? И разве нет у нас оснований предвидеть, что в скором времени саморазвитие событий в России повторит происходящее на Украине; и бешеная ненависть кадетов к большевизму, социализму, их неприятие демократии и политическая трусость неизбежно приведут одну их часть к тому, чтобы принять немецкий протекторат, реставрацию — и весьма скорую — порядка, другую — смириться с ним, но так или иначе отказаться от союзников, чья помощь в свое время была неэффективна, а теперь — сколько ее еще ждать?

Разве мы имеем право жертвовать настоящим под тем предлогом, что необходимо подготовить будущее и иметь гарантию — маловероятную — сотрудничества людей, которых украинские события все больше отделяют от народных партий?

Говорят, что российские кадеты, обеспокоенные тем возмущением, которое вызвало участие двух представителей их в правительстве Скоропадского, намерены исключить их из партии. Но пятно на кадетах останется. К тому же станут ли они громко, официально, с объяснениями, возмущенно заявлять об этом исключении? Сколько кадетов уже сотрудничают с монархистами, а те почти все ведут переговоры с Мирбахом.

Во всяком случае, для тех, кто колеблется, украинский урок — хороший повод для размышлений. Либо будет сформирован антигерманский демократический блок, либо партии останутся разобщенными, то есть бессильными, и Германия будет творить в России все, что захочет.

Германия и монархия — враги Революции, демократии (единственных подлинных союзников Антанты). Именно против усилий Германии и монархии должны быть направлены все наши усилия. Но увы!

 

Москва. 10 мая

Дорогой друг,

Я имел длительную беседу с послом Соединенных Штатов г-м Фрэнсисом, который после непродолжительной остановки в Москве вновь отбывает сегодня вечером в Вологду.

По его просьбе я обрисовал ему общее положение на данный момент различных русских политических партий, стремясь при этом дать по возможности точную оценку сил каждой из них, выделив те духовные и практические возможности, которые имеются у них для союзнического сотрудничества.

Думаю, мне удастся доказать ему, что действовать необходимо вместе с большевиками, готовыми решительно выступить в поход, пусть не в рамках официального союза, а как бы рядом с ним. Только они могут предоставить в наше распоряжение уже сегодня значительное политическое влияние и формирующиеся серьезные вооруженные силы.

Как я уже неоднократно подчеркивал, для того чтобы поддержка русских развернулась в полной мере, Антанте следует, объявив о своем намерении действовать совместно с большевиками, обратиться ко всей России, ко всем элементам, заявляющим о своей готовности защищать страну против внешнего врага, и предложить им начать сотрудничать не с большевиками, а с нами — параллельно с большевиками, сгруппироваться, организоваться в занятых нами районах Севера и на Урале. Для того чтобы подобный призыв был воспринят ответственно, с ним нельзя выступать раньше высадки союзных частей на Белом море и их выдвижения в Сибирь. Как только по данной программе будет достигнуто согласие между союзниками, нам необходимо начать уже не полуофициальные и уклончивые, а вполне официальные и конкретные переговоры с большевиками. Давайте окажем нашим партнерам доверие и подтвердим его, прекратив компрометирующие нас тайные связи с правительством в Пекине и с формированиями Семенова131. Заручиться поддержкой всей страны, поддержкой, необходимой для создания значительной армии, вряд ли возможно, поддерживая происки их сугубо контрреволюционных формирований, тем более что здесь их все круги воспринимают как свершителей темных дел. Речь, безусловно, не идет о том, чтобы отталкивать предлагающие себя силы, какими бы они ни были, но нельзя использовать одних, исключая при этом все остальные, нельзя переоценивать и отдавать предпочтение непопулярным группировкам за счет других партий, щепетильных и обладающих более совершенной организацией.

Посол меня живо благодарил. Он заявил мне, что сообщит по телеграфу своему правительству о существе моих соображений и, кроме того, поделится ими с союзными дипломатами сразу по прибытии в Вологду.

 

Москва. 15 мая

Дорогой друг,

Осторожная, но в то же время активная работа, которую вот уже шесть месяцев я веду в самых разных кругах, позволила мне познакомиться со всеми русскими партиями, тем более что ныне я, похоже, единственный из всех союзников поддерживаю отношения со всеми из них без исключения.

У меня исключительно сердечные отношения с левыми, мне весьма симпатизируют в центристских группах и среди правых эсеров, у меня личные дружеские отношения с некоторыми кадетами и монархистами.

Никогда у меня не было иной цели, кроме как служить интересам Франции, не нанося в то же время ущерба русской демократии. Я всегда подчеркивал, что, будучи офицером, прибывшим в Россию для выполнения военной миссии, политическими делами я интересовался лишь как частное лицо, что в этой области мне не было поручено никакой особой задачи, что мое влияние суть только то, каким меня наделили мои французские товарищи (Альбер Тома, Эрнест Лафон, Лонге и другие), с которыми я делюсь своими впечатлениями.

Тем не менее та роль, которую мне пришлось играть, вынужденно поставила меня первым на союзнической афише, и русские журналисты, обладающие богатым воображением, высказали на мой счет целый ряд предположений, столь чрезмерно лестных, что они не могли не вызвать некоторой подозрительности в официальных кругах.

В печати неоднократно утверждалось, что, учитывая мои социалистические убеждения, открывшие мне двери недоверчивых Советов, мои качества дипломата, позволившие мне заручиться доверием осторожных Ленина и Троцкого, французское правительство, стремящееся добиться сближения с большевиками и желающее одновременно отметить и более эффективно использовать мои услуги, рассматривает возможность назначить меня послом вместо г-на Нуланса, окончательно потерявшего доверие правительства.

Эти многократные похвалы в мой адрес сначала меня развеселили, затем вызвали опасения, и в конце концов я просил бюро печати не пропускать более ни в официальной, ни в неофициальной прессе неточную информацию, способную лишь причинить ущерб моим интересам и интересам моих политических друзей. С тех пор левые газеты позабыли мое имя.

Но обет молчания не был соблюден правыми и центристскими газетами, которые отнюдь не с благими намерениями, а с коварным расчетом продолжали время от времени публиковать похожие сообщения, надеясь тем самым спровоцировать конфликт между моим начальством и мною, — а такой конфликт неизбежно завершится уничтожением наиболее слабого.

Такая же позиция была занята одновременно по отношению к англичанину Локкарту и к американцу Робинсу, которые вот уже более трех месяцев пытаются, как и я, убедить своих послов и министров, что вместо того, чтобы оставлять большевиков наедине с самими собою и хладнокровно констатировать их непоправимые ошибки, более разумно было бы, вероятно, Помогать им советами, контролировать их, использовать их влияние и объявить общий сбор всех антигерманских демократических сил не против большевиков, а вокруг них, на нашей стороне.

Не далее как несколько дней назад буржуазные и реакционные газеты, послушно следуя примеру, поданному заведомо германофильским «Ранним утром»132, опубликовали три схожих если не по форме, то по смыслу заметки, по существу утверждающих, что Локкарт и Робинс будут выполнять обязанности послов Англии и Америки, что, поскольку г-н Нуланс оставляет свой пост, «глава Военной миссии» капитан Садуль принимает руководство защитой французских интересов.

После публикации этих, говоря местным языком, провокационных заметок те же самые газеты поместили вчера три более или менее официальных опровержения. В том, которое касалось меня, говорилось: «Капитан Садуль является лишь офицером, работающим под командованием своего непосредственного начальника, генерала Лаверня».

Кроме того, мне только что передали содержание телеграммы, отправленной послом генералу, в которой говорится, что в настоящий момент некоторые офицеры предпринимают шаги с целью добиться сближения между левыми партиями и большевиками. Посол заявляет, что если столь неосмотрительные переговоры приведут к каким-либо осложнениям между упомянутыми партиями, замешанные в этом офицеры будут немедленно отозваны.

«Некоторые офицеры» — это я. Мне не было нужды каяться в своих грехах перед генералом, поскольку он прекрасно знает о всех смягчающих и отягчающих вину обстоятельствах, как, впрочем, и посол, которого постоянно информируют о моих действиях, при том, что я лично беседовал с ним о них и как будто получил тогда его одобрение.

Мне, как, кстати, и многим другим, не хватает в данном случае прозорливости, чтобы понять, каким образом действия, направленные на достижение примирения между партиями, могут помешать кому бы то ни было из людей, настаивающих на том, что они способны положить конец гражданской войне и поддержать усилия Антанты, направленные против Германии.

Однако приказ мне был дан категорический. Я больше не буду вести никаких переговоров. Они, кстати, и без того уже достигли того уровня, когда, как я и писал, их практическое завершение возможно отныне только путем официально начатых с заинтересованными партиями переговоров с участием от имени Антанты уполномоченных представителей.

Что же касается меня, то я, видимо, буду теперь послан в Сибирь, куда обычно и ссылали политических преступников, но для выполнения, кстати, весьма полезной и интересной миссии. Будет возможность дать отдохнуть глазам и голове, вдохнуть свежего воздуху и несомненно привезти из этой поездки на природу новую информацию.

Реакционные газеты, как только им станет известно о моем отъезде, возрадуются и не замедлят поздравить посла с тем, что он наконец-таки избавился от подчиненного, чрезвычайно мешавшего им выстраивать весьма мало благоприятные для союзников комбинации. Большевики же, требовавшие отзыва г-на Нуланса, а получившие в виде слабой компенсации отъезд Садуля, вряд ли поймут, если я им не объясню, — а сделаю я это только непосредственно перед тем, как покинуть Москву, — что ссылка моя временная и, что отчасти правда, добровольная.

 

Москва. 24 мая

Дорогой друг,

Здесь, как, впрочем, наверное, и на Западе, все больше говорят о росте в России немецкого уклона. Многие союзники хотят увидеть в этом растущую тенденцию в Советах в пользу договоренностей с Германией.

На мой взгляд, более неверного и опасного толкования быть не может.

Общеизвестно, что еще задолго до революции и до войны в монархистской партии присутствовало значительное германофильское крыло. Февральская революция, которую многие в России несправедливо ставят в заслугу или в укор союзникам, обострила эту позицию.

Либералы и кадеты, — я говорю об основной массе членов этих партий, поскольку известно, что многие деятели их еще сопротивляются чарам германской сирены, — основная их масса, будучи до Октября прозападной, предпочла затем, во всяком случае в политическом плане, германофильство, поскольку ненавидит большевиков и считает, что покончить с ними сможет только военная интервенция Центральных империй.

Прибытие Мирбаха, возобновление экономических отношений со вчерашним неприятелем, надежда на то, что давление немцев вынудит русское правительство свернуть гражданскую войну и поступиться некоторыми принципами в пользу промышленников и банкиров, составляющих ядро этих якобы демократических партий, все более явственно привлекают их на сторону немцев. Пока о своем предательстве они еще открыто не сказали. Но оно проступит сквозь факты по мере умножения деловых связей, и особенно если станет вполне очевидным то, что Антанта решительно не способна победить. Но если бог войны склонит чашу весов судьбы в нашу пользу, все эти вполне сентиментальные капиталистические партии, несомненно, повернутся к нам. Они готовы склонить голову перед силой. Сила же пока, похоже, на стороне Германии, и они спешат попасть в ее свиту.

Весьма характерным и заслуживающим самого тщательного осмысления представляется поступок украинской буржуазии, которую союзники слепо поддерживали, а она тем не менее позорно перешла на сторону немецкого империализма; при этом русская буржуазия до сих пор от нее не отмежевалась.

В России лишь эсеры «центра», правые социал-демократы и некоторые меньшевики, похоже, остаются верными союзникам и враждебными по отношению к немцам. Но, повторяю, эти элементы не имеют никакой политической силы, и Антанта сможет получить от них лишь чисто платоническую помощь.

Из всех партий, сотрудничающих с правительством Советов, лишь левые эсеры активно выступают против Брестского мира. Они выступают за немедленную войну против Центральных империй, но не склонны идти на соглашение с союзниками, поскольку резко осуждают империалистические устремления последних. У них больше слов, чем стремления достичь конкретных целей. Они выступают за партизанскую войну, но эта война предопределила бы быстрый захват Германией Великороссии. Такого рода агитация могла бы быть на пользу союзникам, поскольку она вынудила бы нашего противника выдвинуть в глубь России определенное число дивизий, снятых с Западного фронта, и начать здесь изнурительное дело реорганизации, умиротворения, подобное тому, что они вынуждены осуществлять на Украине. Однако следует ли видеть в этой кампании левых эсеров нечто большее, чем просто политическую демонстрацию? Действительно ли лидеры этой партии рассчитывают вовлечь в новую войну крестьянские массы, которые они представляют и которые более, чем любой другой класс в России, проявляют свое стремление к миру? Правомерно ли, наконец, предполагать, что это меньшинство в Советах вступит на данной платформе в борьбу с властью, несомненно понимая, что подобная схватка неизбежно приведет к разрыву между двумя основными правящими партиями и будет на руку контрреволюции? Большевиков сильно тревожит воинственная пропаганда левых эсеров, рискующих внести новый раскол в просоветский блок, без того ущемленный и урезанный в результате серии ампутаций. Они горько сетуют по поводу тактических ошибок, допущенных руководителями эсеров Спиридоновой, Камковым133, Карелиным134, обвиняют последних в том, что они действуют импульсивно, не как политики, что, кстати, очевидно для любого, кто имел с этими лидерами дело.

Позиция, занятая большевиками, предельно конкретна. Она представляется двусмысленной лишь тем, кто отказывается не то что принять, а хотя бы понять директивы большевистской внешней политики, неоднократно и очень откровенно изложенные в последние месяцы Лениным и Троцким. В своем нынешнем положении Россия не имеет ни моральных, ни материальных возможностей участвовать в войне. Следовательно, она не объявит войну германскому империализму, равно как и не даст втянуть себя в войну империализму англо-французскому. Стремясь избежать войны, Россия, сколько возможно, будет сопротивляться любым призывам и любым провокациям.

Ленин вновь и вновь говорит, что Россия лавирует Между двумя равно опасными для нее рифами — Германией и Антантой, стремясь изо всех сил не разбиться ни на том, ни на другом. При наличии таких категоричных разъяснений зачем же утверждать, что большевики готовы заключить более или менее полный союз с Германией? Да, правительство легче уступает требованиям наших противников, чем нашим советам. Записки, направленные Чичериным Мирбаху, выдержаны в выражениях более уважительных, чем те, что адресованы нам. Готов признать, что элегантности большевикам не хватает. Однако же следует помнить, что Германия в Москве, она готова опустить свой сокрушающий кулак при малейшем на то предлоге. А союзники, кое-как представленные в Вологде, практически бессильны, и все их угрозы еще на протяжении долгих месяцев будут, видимо, оставаться только словами.

Добавим к этому, что Германия проявила достаточно гибкости и даже послала большевикам несколько улыбок, — как легко было предположить еще несколько недель назад, — ибо она слишком озабочена положением на Западном фронте, волнениями на Украине, чтобы еще устанавливать в России правительство, которое столкнулось бы с неразрешимыми трудностями и быстро дискредитировало бы и себя и своих покровителей. Те же их принимают, прекрасно зная, чего они на самом деле стоят. Но они хотят выиграть время и таким образом его выигрывают. Если они смогут продлить такое, хотя и очень сложное существование до заключения общего мира, — они спасены, на что они не без оснований и рассчитывают.

Есть все-таки склонность забывать, что самое ценное завоевание большевиков — это завоеванная ими власть. И спасать в первую очередь они думают свои Советы. Русский пролетариат (или его диктаторы) считает, что, когда он завершит с трудом продвигающееся сейчас дело реконструкции и централизации, он без труда вернет себе утраченные провинции и заставит захватчика дорого заплатить за жестокость и унижения. Пока он не создал стабильную и сильную власть, он должен делать все возможное для того, чтобы поддерживать ту политическую форму, которая обеспечивает ему господство. Он должен любой ценой сохранить советский строй, то самое мощное оружие, которым воспользуются трудящиеся массы Запада, когда и они, в свою очередь, включатся в революционную борьбу.

Ленин и Троцкий в целях сохранения власти примут самые мучительные * унижения, пойдут на самые крупные территориальные уступки — как бы ни попиралось их собственное достоинство. С их точки зрения, окончательной и невозместимой является только потеря народом власти. Необходимо проникнуться этими чувствами, чтобы понять, насколько верно то, что большевики желают улучшения отношений с Германией, и насколько ложно то, что существует прогерманская ориентация.

Если надежды большевиков не оправдаются и если в какой-то момент немецкие армии и армии Антанты схватятся на русской территории, Советам неизбежно придется занять ту или иную сторону. Какую чашу весов они предпочтут? Очевидно, ту, на которой будет больше их будущего и меньше опасности.

Они знают, что от Германии им ждать нечего и что даже в случае победы немцев временное соглашение против Антанты окажется для них ловушкой и приведет к их свержению. Долгое время бытовало мнение, — и лично я вполне добросовестно сам распространял его, — что союзники отнесутся с большей благосклонностью и большим пониманием, с меньшей злопамятностью к социалистической демократии, независимо от совершенных ею ошибок, сотворенных грехов и всего того, что окажется у ней на совести.

Мне отвечали: «Мы хотим избежать войны, но, если борьба завяжется на нашей территории, если в силу сложившихся условий мы будем вынуждены в ней участвовать, мы выступим, хотя и без энтузиазма, но со всей лояльностью, на стороне Антанты, настаивая, однако, на том, чтобы союзники признали власть Советов и согласились с целями, преследуемыми Русской революцией в этой войне». Никто из тех, с кем я знаком, никогда не упоминал о возможности подобным образом обусловленного союза с Центральными империями. Наоборот, все считали его невозможным.

К несчастью, их иллюзии относительно возможности сотрудничества с державами Антанты улетучиваются одна за другой. Чем больше говорят о союзнической интервенции в России, тем меньше думают о признании большевиков или хотя бы о заключении предварительного соглашения с ними. Со временем складывается впечатление, что союзники ничего не захотят предпринимать в России совместно с революционным правительством и что они, наоборот, полны решимости все делать без него, против него. Разве не удивительно что при таких обстоятельствах Ленин и Троцкий, в свое время внимательно и, насколько возможно с учетом их позиции в международной политике, благожелательно выслушавшие неофициально сделанные им предложения, сегодня отстраняются от нас, выказывают все больше тревоги и разочарования и заявляют, что факты подтверждают все их опасения и доказывают, что все империалисты, будь то монархисты или буржуазия, одинаково стремятся удушить власть Советов?

Реальность, да и мы сами навязываем им ту ограниченную ориентацию на немцев, о которой я писал выше. Ориентация на союзников, к которой они шли, для них невозможна из-за откровенно враждебных действий, неустанно предпринимаемых самими же союзниками.

Чтобы не оказаться ввергнутыми в войну, не оказаться в чересчур крепких объятиях Германии, Ленин и Троцкий пытаются и будут пытаться впредь оттянуть нашу военную интервенцию. Эффективным им представляется лишь один способ: добиться раскола среди союзников. Враждебность англичан и французов по отношению к советскому режиму кажется неискоренимой. У Ленина и Троцкого есть ощущение, что европейская буржуазия опасается и ненавидит их так же, как европейские дворы ненавидели и презирали наших якобинцев. Однако еще долгое время эта враждебность не сможет быть выражена на практике в какой-либо опасной форме. Оккупация портов на Белом море — это единственное, на что способны западные страны.

Эта угроза для Российской республики пока еще не смертельна.

На Востоке она несравнимо более серьезна. Японская армия, начавшая захват Сибири, может за несколько месяцев сосредоточиться на Урале и, как магнит, притянуть к Волге немецкие войска, — и тогда Россия окажется, вопреки своему желанию, в самом центре схватки. Такое развитие событий необходимо оттянуть на максимально длительное время. Для этого следует воспользоваться столкновениями коренных интересов Соединенных Штатов и Японии. Еще в январе Троцкий говорил мне, что убежден в том, что японцы не пойдут на столь дорогостоящую авантюру, пока не будут уверены в получении щедрой компенсации, и что Соединенные Штаты такую компенсацию предоставить откажутся. Сегодня, как и вчера, большевистская тактика должна быть направлена на максимальное возбуждение американской ревности; может быть, даже стоит пообещать японцам, путем мирных договоренностей, некоторые из тех компенсаций, получение которых военным способом менее надежно и обойдется дороже.

 

Москва. 25 мая

Дорогой друг,

Немцы протестуют против присутствия в Мурманске 35 000 англо-французов (?) и требуют от русского правительства принятия всех возможных мер для того, чтобы добиться скорейшей отправки вражеских войск, разместившихся на русской территории в нарушение Брестского договора. Большевики давно ждали этого протеста. Они будут пытаться спорить, выиграть время, но неизбежно, рано или поздно, им придется-таки уступить. Они сделают все, чтобы избежать конфликта как с союзниками, так и с Германией, но их положение — между молотом и наковальней — действительно сложное. Настанет день, справедливо предрекаемый Троцким, когда немцы пообещают использовать собственные войска и сбросить союзные десанты в море, едва только события дадут им основания считать, что правительство либо не хочет, либо не может заставить союзные войска покинуть его территорию. Несмотря на все устные дополнения и комментарии, предназначенные мне и Локкарту, к неизбежным нотам Чичерина, его проза вновь вызовет возмущение союзников. В этом возмущении не будет учтено тяжелое положение слабого правительства, постоянно находящегося под угрозой немецкой агрессии.

Могла ли быть его позиция какой-то иной? И с какой стати занимать ему позицию сопротивления, если союзники, вопреки каждодневным усилиям таких бедняг, как Локкарт и я, обреченных казаться подозрительными и той, и другой стороне, по-прежнему настойчиво выказывают свою враждебность и свое презрение Советам, и те даже в тот самый момент, когда они должны были вот-вот отказаться последовать немецким требованиям, могли рассчитывать со стороны наших правительств лишь на новые нападки?

Если бы союзники, согласившись говорить на языке разума, объяснили большевикам, что военная интервенция в Россию для них — вопрос жизни и смерти, что эта операция, поскольку в ней возможно задействовать совсем свежую японскую армию, обеспечит победу Антанты, если бы они сумели доказать, что Центральные империи, предпринимая крайние усилия на Западном фронте, истощают свои силы, что весной следующего года во Франции будут находиться 2.000.000 американцев, а на Урале — миллион японцев, если бы они смогли обнародовать свои цели в войне, которые не представляют угрозы России и свидетельствуют, что борьба действительно идет за свободу во всем мире, если бы они гарантировали сохранение территориальной целостности России, невмешательство во внутренние дела русских и уважение избранного рабочими и крестьянскими массами правительства, если бы они добавили к этому, что не навязывают большевикам выбора вплоть до реального и значимого начала интервенции, что после ее начала большевистское правительство, его административные органы и армия нашли бы надежное и нерушимое убежище на занятой союзниками территории, тогда, как я по-прежнему убежден, несмотря на все совершенные нами ошибки, большевики, несомненно, выбрали бы из двух зол меньшее, то есть — сотрудничество с нами, понимая, что договор с Германией обернулся бы для них не только позором, но и поражением и, вне всякого сомнения, потерей власти.

В марте и апреле на этой основе еще можно было достичь соглашения. Тогда шли переговоры. И прерваны они были не по вине большевиков.

 

Москва. 26 мая

Дорогой друг,

Начались украинско-русские мирные переговоры. В их успехе Германия, Украина и Россия в равной степени заинтересованы. Как и во времена Бреста, у русских нет достаточных военных сил для оказания сопротивления. А потому они уступят, по-прежнему считая, что основная цель Революции — сохранить власть Советов, пусть не на всей территории, но зато живой. Что, кстати, не помешает левым эсерам и украинским большевикам продолжать партизанскую войну против захватчика. На днях я встречался с одним из членов бывшего большевистского правительства Украины, и он рассказал мне о возмущении, вызванном во всей Украине насилием и грабежом, которые творят немцы. По его словам, вспыхивающие повсюду восстания обрекают те 300 000 австро-немецких солдат, что задействованы на Украине, на невыносимое существование. Демобилизованные крестьяне унесли по домам оружие и боеприпасы. В лесах спрятаны бронеавтомобили и пушки. Все это позволяет оказывать весьма серьезное сопротивление противнику, который отныне не появляется в сельской местности иначе как крупными подразделениями. Если верить моему собеседнику, партизанское движение будет постепенно набирать силу. Он убежден, что мучительный опыт, накопленный немцами на Украине, не даст Центральным империям принять неосторожные советы милитаристских и пангерманистских партий и захватить Великороссию. Он подчеркнул, что на Украине, как и в Финляндии, и на Дону, с Германией сражаются только сторонники Советов. Аристократия, крупная и средняя буржуазия городов и сел повсюду пресмыкается перед захватчиком.

Как и многие другие свидетельства, этот рассказ позволяет понять значение двусмысленной дискуссии, развернувшейся на проходящем сейчас съезде кадетов. Становится все более очевидным, что именно буржуазные партии сознательно повернулись в сторону Германии. Классовая солидарность и личный интерес оказались превыше долга. Следуя примеру своих украинских собратьев, русские торговцы и промышленники с радостью вновь обращаются к своим старым немецким клиентам и поставщикам, с которыми их до войны объединяли развитые связи.

 

Москва. 27 мая

Дорогой друг,

Одним из наиболее интересных и обнадеживающих с точки зрения Антанты фактов, выявленных Брестским миром, является очевидное истощение Центральных империй. И во Франции, и в России мне много раз доводилось слышать, что, несмотря на ограничение экспорта в связи с нашей блокадой, всемогущая Германия по-прежнему поддерживала свое промышленное производство, выкладывала на прилавки магазинов огромное количество товаров, была готова экспортировать их по всему свету, едва будет подписан общий мир, что позволило бы нашим противникам быстро вернуть себе за счет их выгодной продажи господствующее положение на самых отдаленных рынках и в значительной степени покрыть понесенные во время войны огромные убытки. Вся Россия надеялась, что в обмен на свой хлеб и сырье она получит из Германии, по хорошим ценам, большие поставки обуви, одежды, сельского инвентаря и прочих товаров. Отчасти именно по этой причине народ, терпящий ужасные страдания от несовершенства своей промышленности, легко принял заключение мира.

А ведь за последние три месяца из Германии не поступило почти ничего. Так, значит, там и нет ничего, значит, чудесные запасы не существуют; как и всем воюющим государствам, и даже в большей степени, чем державам Антанты, Германии пришлось напрячь все свои силы, чтобы обеспечить исключительно свою военную промышленность.

Это, однако, не означает, что Германия не ведет в России никакой деловой активности. Во-первых, она делает довольно крупные закупки, за которые платит деньгами, а не товарами. Кроме того, немцы принимают заказы, хотя не гарантируют сроки поставки, поскольку выполнение контрактов зависит в первую очередь от импорта сырья из России и от того, сколько его в Германии останется после промышленной переработки. Наконец, она добивается денационализации предприятий, принадлежавших ей до войны, и постепенно вновь становится их владельцем. Немцы также покупают задешево много новых предприятий. Немецкие капиталисты оказывают таким образом бесчисленные услуги русским капиталистам, что, несомненно, подтолкнет буржуазные круги к прогерманской ориентации.

Мирбах нашел великолепное средство экономической пропаганды. Он требует возврата ценностей, хранившихся в банковских сейфах, арендованных германскими подданными, арестованных после объявления войны, а затем конфискованных большевиками. Более того: каждый день Мирбах представляет в экономические комиссариаты бесконечные перечни ценностей, хранимых в сейфах и принадлежащих русским, и утверждает, что эти ценности — собственность немцев, что на момент объявления войны они были переданы их владельцами русским на хранение, и от их имени требует их возврата. Надо ли говорить, что подобные нечистоплотные и весьма ловкие ухищрения, позволяющие в конечном итоге целому ряду русских, считавших себя окончательно разоренными, получить обратно свое состояние, обеспечивают Германии симпатии многих семей?

Уместно предположить, что после подписания мира с Украиной подобный же маневр будет предпринят и в пользу украинских подданных. А разве есть среди русской буржуазии такие, кто не имел какой-нибудь собственности на Украине (ведь она — источник всех сельскохозяйственных и промышленных богатств России) и кто не согласился бы стать украинским подданным и союзником Германии, чтобы вернуть свои деньги?

Большевики безуспешно пытаются сопротивляться. Они понимают, что через эти открытые двери уплывает капитал, который, как они думали, уже принадлежит им. Они вынуждены будут либо включить все эти ценности и предприятия в коллективный капитал, и тогда их придется щедро оплатить, либо, что более вероятно с учетом нынешнего состояния русских финансов, бороться внутри своего социалистического государства с капиталистической конкуренцией, которую Германия будет поддерживать, прибегая к столь свойственным ей нечестным методам, и с которой коллективным предприятиям будет очень трудно сладить.

 

Москва. 28 Мая

Дорогой друг,

Между чехословацкими и советскими подразделениями имели место столкновения, весьма серьезные, по всей вероятности.

Вот вкратце рассказ о том, как это произошло, насколько я могу судить по имеющимся у меня сведениям.

После заключения Брестского мира чехословацкий корпус, который состоит из 45 000 бывших военнопленных, должен был быть отправлен на Западный фронт. Я получил от Троцкого разрешение на переброску чехов и словаков во Владивосток, где они должны были сесть на пароход и отправиться морем во Францию. 5 000 человек уже прибыли во Владивосток. Еще 20 000 находятся в пути между Омском и Владивостоком. Примерно 20 000 остаются пока в России. После выступления японцев и нападения банд Семенова в Сибири Советы приостановили перемещение чехословаков, считая, из-за враждебности союзников, опасным отправлять на Дальний Восток войска, способные перейти либо на сторону японцев, либо к Семенову, а также могущие быть использованными для охраны Транссибирской железной дороги или составить авангард союзной армии, которая выступит против правительства большевиков. Напрасно пытался я в соответствии со своими убеждениями доказать, что лояльность чехов по отношению к русской революции бесспорна, что у этих людей единственная цель — освободить свою угнетенную Австрией родину, что, кроме как с Центральными империями, они ни с кем не собирались сражаться, что они ни разу не поддались уговорам Каледина, Алексеева и буржуазной Рады, призывавших их выступить против большевиков. Большевики все-таки остановили переброску корпуса во Владивосток.

Однако существовала договоренность, что правительство разрешит чехословакам уехать в Архангельск и оттуда — во Францию, при условии, что они будут перед тем частично разоружены, что союзники гарантируют их быструю отправку морем, чтобы не провоцировать немецких сторонников применения крайних мер, направленных против России, поскольку такая концентрация войск вызовет беспокойство Германии.

Второе условие было новым, оно не выдвигалось ранее в те времена, когда Советы надеялись на возможность договориться с Антантой и, казалось, были готовы закрыть глаза на оккупацию, представлявшуюся более опасной для немцев, чем для них самих. Было осуществлено частичное разоружение чехословаков, но, по утверждениям большевиков, отряды последних сумели утаить значительное количество оружия, которое они теперь якобы используют против советских властей. Несколько недель эшелоны, задержанные в России, простояли без движения. Троцкий утверждает, что перевозка в Архангельск не осуществляется исключительно потому, что он не получил ответа на свой запрос относительно тоннажа английских судов, предназначенных для отправки корпуса. Сейчас, когда я пишу эти строки, мне трудно судить, прав ли он. Но смею утверждать, что Троцкий мне никогда не лгал и что этот замечательный человек, которого союзники выставляют как двуликое чудище, на мой взгляд, абсолютно не способен на ложь.

Вынужденная неподвижность вызвала раздражение у чехословаков, людей горячих и настроенных воинственно и к тому же на несколько месяцев заточенных в вагонах. Их раздражение было, возможно, подогрето и некоторыми русскими офицерами их штаба. И, конечно же, оно усугубилось с прибытием коммунистических агитаторов, которых правительство направило с целью призвать чехословаков вступить в Красную Армию. Их агитация подействовала лишь на несколько сот человек. Многие коммунисты открыто утверждали, что Советское правительство никогда не позволит чехословакам уехать в Архангельск, что те, кто не согласится вступить в Красную Армию, будут отправлены обратно в лагеря для военнопленных. Эти провокации вызвали у чехов негодование, и некоторые из них стали утверждать, без всяких на то оснований, что Советское правительство, будучи тайным союзником Германии, намеревается выдать их врагу. При таком накале страстей достаточно было малой искорки, чтобы разбушевался пожар. Такая искра вспыхнула несколько дней назад в Челябинске. Во время драки с венгерским пленным был убит чешский солдат. Его товарищи за него отомстили. Но вмешались местные власти, и чехи убили нескольких членов Совета, после чего сразу в нескольких местах — эшелоны растянулись между Пензой и Омском — начались боевые действия.

 

Москва. 29 Maя

Дорогой друг,

Инциденты с чехословаками настроили Троцкого полностью против нас. Он убежден, что это — подготовка, генеральная репетиция японской интервенции в Сибири, заговор, организованный союзниками при участии контрреволюционеров под руководством французских офицеров, находящихся при чехословаках.

Я абсолютно уверен, что он ошибается.

У меня достаточно информации, и я знаю, что в эшелонах чехословацкого корпуса находятся только два офицера французской миссии. Они занимаются исключительно административными вопросами (мы авансируем чехословакам средства для покрытия их расходов) и вопросами связи с советскими властями.

Один из них — майор Гинс, на мой взгляд, не способный ввязаться в такое дело. Другой — мой друг лейтенант Паскаль135. Хотя меня справедливо подозревают в симпатиях к большевистскому правительству, я все- таки не утратил способности к критическому анализу, и мои симпатии не безграничны. Паскаль по убеждениям — католик-толстовец, и он восхищается, — правда, сугубо умозрительно, поскольку не был никогда знаком ни с одним большевиком, — движением, в котором он в первую очередь ценит евангелическую сторону, что никак не располагает его к вооруженной борьбе против Советов. Кроме того, он дисциплинированный и абсолютно лояльный военный. Поэтому я вполне уверен, что он, следуя приказам и своим убеждениям, не нарушал инструкций миссии, а они в подобных условиях, разумеется, не предписывают дуть на огонь, если только для того, чтобы его задуть. Все это я сказал Троцкому. Совершенно очевидно, что Франция лишь проиграла бы в результате такой печальной авантюры, неизбежным концом которой рано или поздно стал бы полный разгром несчастных повстанцев. Единственное разумное использование чехословаков возможно лишь на Западном фронте, где их с большим воодушевлением и ожидают. Начавшиеся на сибирской границе столкновения повлекут за собой гибель русских и чешских солдат, что выгодно только Германии.

Если для союзников эта история неприятна, то для Советов — она исключительно опасна. 25 000 волевых, мужественных и дисциплинированных солдат находятся в районе с большим количеством чешских военнопленных, которые не преминут к ним присоединиться. Если борьба затянется, многие контрреволюционные элементы воспользуются благоприятной ситуацией, чтобы начать действия против правительства Советов. Зачем же вовлекать еще не закаленную и только создавшуюся молодую Красную Армию в эту психологически неудобную войну? И наконец, пока эта борьба продолжается, она будет усугублять транспортный и продовольственный кризис.

Увы, в союзнических странах отклик на эти события будет исключительно неблагоприятный, поскольку факты исказят, а всю ответственность с готовностью возложат на большевиков.

Необходимо любой ценой остановить этот конфликт.

Выдвинутые Троцким условия тяжелы, но приемлемы.

Прекращение военных действий. Разоружение чехословаков, их доставка в Архангельск и Мурманск при условии, что они будут переброшены под реальным командованием союзнических офицеров и в кратчайшие сроки эвакуированы на английских судах. Кроме того, Франция должна взять на себя обязательство вернуть в Россию в сроки, оговоренные в зависимости от возможностей французского флота, русских солдат, которые еще находятся у нас.

Я объяснил Троцкому, насколько неудачным было решение об аресте, три или четыре дня тому назад, Чермака и профессора Макса, президента и вице-президента Чехословацкого национального совета, которые глубоко сожалеют об имевшем место инциденте, пользуются большим влиянием в войсках и могли бы стать прекрасными посредниками в деле примирения. Заручившись разрешением Троцкого, я поспешил в тюрьму. Вместе с Макса мы отправились на Центральный телеграф и по прямому проводу связались с Омском и другими станциями, на которых рассредоточены чехословацкие отряды. Макса признает, что, хотя у чехов есть немало оправданий их действиям, все-таки они совершили ошибки, которые нужно исправлять. Он убежден, что покончить с этим делом необходимо как можно быстрее. В целом он принял выдвинутые Троцким условия и отбил соответствующие телеграммы.

Но поверят ли чехословаки этим телеграммам, Не подумают ли они, что это фальшивки? Необходимо ехать на место. Прошу Троцкого направить на этот новый фронт комиссию в составе представителей Советов Макса и союзнических офицеров. Троцкий дает немедленное согласие. Смешанная комиссия выедет в Пензу сегодня вечером.

 

Москва. 30 мая

Дорогой друг,

Уж не знаю по какой причине, но очень похоже, что директор «Известий» Стеклов страдает антантофобией. Я постоянно вижусь с ним на протяжении шести последних месяцев. Он долгое время жил во Франции и говорит о нашей стране очень восторженно и с большой теплотой. Когда возникла угроза разрыва между Советами и Антантой, я часто отмечал, что он глубоко страдает при мысли, что французский и русский народы могут быть вынуждены сражаться друг против друга.

Сегодня он сообщил мне, что накануне ВЦИК принял решение о воинской повинности. Стеклов бесконечно доволен. Он долгие месяцы неустанно доказывал, что добровольная армия может быть лишь временной мерой, что демократическая армия должна быть составлена из всех сил нации и что защита одновременно и революции, и Родины требует выполнения своего воинского долга всеми рабочими и крестьянами. Словом, у Стеклова есть все основания радоваться. Вместе с председателем петроградского профессионального совета Рязановым, человеком большого сердца и ума, и с некоторыми другими деятелями он умело сотрудничал, добиваясь этого заветного решения, которому, однако, энергично сопротивлялось большинство.

Отныне воинская повинность — факт. Если Господь и немцы дадут Красной Армии выжить, то, по крайней мере, в принципе она может стать великой армией. Но подчеркиваю: в принципе, ибо я по-прежнему убежден, что большевики, предоставленные самим себе и прибившимся к ним ненадежным элементам, будут долго блуждать, прежде чем добьются существенных практических результатов. Более чем когда-либо я сожалею сегодня о том, что мы не сумели вовремя понять, сколь плодотворную задачу мы могли бы выполнить в военной области, работая рядом с большевиками. Почему мы все еще сомневаемся в добросовестности и порядочности таких людей, как Троцкий? Да, их цели не совсем совпадают с целями союзников. Но очевидно и то, что, рано или поздно, собрав достаточно сил, — а если бы мы им помогли, они бы их накопили очень быстро, — большевики бы выступили против немецкого империализма, который единственно кто на данный момент продолжает их угнетать и непосредственно им угрожает.

 

Москва. 31 мая

Дорогой друг,

Оппозиция активизируется. На местах вспыхивают восстания, они свергают и уничтожают советские власти. Такое восстание только что началось в Саратове. На Урале — Дутов. На Дону — Краснов. На границе с Сибирью — чехословаки. В определенной степени связан с этими движениями только что раскрытый в Москве заговор анархистов; в нем участвовало несколько сот офицеров.

Каково значение всего происходящего? Очевидно, что все противники правительства пытаются воспользоваться недовольством народных масс, раздраженных голодом и безработицей.

Смогут ли они в ближайшее время свергнуть правительство? Как и раньше, я так не считаю. Два месяца тому назад я писал, что без поддержки германского оружия у оппозиции не было ни малейшего шанса покончить с большевизмом. В прошлом месяце я в более развернутом виде сформулировал причины, по которым, как я думаю, немцы еще долгое время не решатся на политическое вмешательство в дела России.

События вновь подтвердили правильность моей оценки, которая вновь разошлась с официальными предсказаниями. Я по-прежнему считаю, что, с одной стороны, без участия Германии оппозиция ни на что не способна и что, с другой — Германия все меньше и меньше расположена оказывать ей прямую военную поддержку, без которой победа невозможна.

Конечно, народные массы испытывают недовольство из-за экономических условий, о которых я только что говорил, и еще потому, что впервые после революции личная свобода каждого гражданина подвергается насилию в результате энергичных, порой даже грубых действий правящего революционным способом правительства. Будучи до глубины души вольнодумцем, — не то благодаря, не то вопреки долгим векам крепостничества, — русский крестьянин прожил 1917 г. в состоянии тихой анархии, столь милой сердцу этого исконного противника законов. Осуществленная на первом этапе большевиками чрезмерная децентрализация породила у него иллюзию, что больше уже им не будут править никогда. Но в последние месяцы большевики решительно и вдохновенно возвращаются к централизации. Множатся различные регламентации, ограничения и запрещающие декреты. И все же, несмотря на испытываемую горечь, крестьянин, похоже, еще не намерен свергать Советы, которые по-прежнему представляются ему властью пролетариата, его собственной властью. На мой взгляд, его упрощенная логика достаточно точно передана в формуле, которую недавно изложил при мне мужик с Украины, не так давно на собственном опыте убедившийся, чего можно ожидать от свержения большевиков: «У Советской власти, конечно, есть недостатки, что правда, то правда, но зато это по-настоящему наше правительство. Оно нам дало мир. Оно нам дало землю. Оно батюшку в тюрьму посадило. Если Советы сбросят, царь выйдет из тюрьмы, снова сядет на трон, будет опять война, землю у нас отберут, и помещики станут нас пороть».

Тот, кто хочет знать правду о глубинных чувствах русского народа, кто хочет избежать досужих стенаний и не хочет беспредельно верить в химерические надежды обездоленных правящих классов, пусть поговорит с активными представителями рабочих и крестьян, так же как это изо дня в день делаю я, и без труда тогда убедится в достаточной стабильности Советской власти. Многие предпочитают, памятуя о том, что хотят услышать союзники, черпать информацию у промышленников, финансистов, служащих и интеллигентов, чьи интересы, привычки, благосостояние, безопасность и утонченность были грубо попраны действиями большевиков, вызвавшими тяжелые и разнообразные потрясения. В мирное время все эти вполне уважаемые и что-то имеющие за душой социальные категории, возможно, и составляют правящий класс, элиту, главу нации. Но среди народа, начавшего пролетарскую революцию, они составляют всего лишь ничтожное меньшинство, воля которого не способна непосредственно решающим образом повлиять на судьбу бурлящего мира. Высказываемые этим меньшинством мнения, — даже если они очень разумны, и именно потому, что в период разгула страстей они представляются уж слишком разумными, — прямо противоположны исторической реальности.

И, кстати, столь же опасно выносить какое-либо суждение, основываясь, как это делают на Западе, на постоянно опровергаемых с прошлого года фактах, на рассказах, гипотезах и предсказаниях, которые снова и снова повторяют в различных кругах эмигрантов, изгнанных из России сначала кадетской революцией, потом революцией социалистов и, наконец, большевистской революцией.

Во Франции, в Англии, везде общественное мнение получает информацию в основном от этих беженцев, не способных ни понять, ни объяснить события в России, точно так же, как не способны были на это в свое время и французы, эмигрировавшие в Англию или в Россию: они не понимали и не могли объяснить столь же катастрофические и пугающие явления нашей Великой революции, которая вместе с большевистской Революцией единственная обрела международный и потому тревожащий все европейские правительства характер.

Как жаль, что полгода тому назад Клемансо, Ллойд Джордж и Вильсон, вдохновленные, несмотря на различия в культурной принадлежности, единым революционным духом и способные осознать уроки этих хаотических потрясений, не смогли приехать в Петроград хотя бы на неделю! Несколько бесед с Лениным и Троцким, несомненно, открыли бы им глаза. Не думаю, чтобы они поддались большевистской идеологии, но, во всяком случае, они нашли бы в ней то, что может соответствовать их личным взглядам и убеждениям. Они бы все поняли сами. До сих пор же им так ничего и не объяснили.

продолжение следует 

Начало ЗАПИСКИ О БОЛЬШЕВИСТСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ (ОКТЯБРЬ 1917)

Записки о большевистской революции – ноябрь 1917 года

Записки о большевистской революции – декабрь 1917 года

Записки о большевистской революции – январь 1918

Записки о большевистской революции февраль ,март 1918

Записки о большевистской революции – апрель 1918

Источник: leninism.

1
Share and Enjoy:
  • Добавить ВКонтакте заметку об этой странице
  • Мой Мир
  • Facebook
  • Twitter
  • LiveJournal
  • MySpace
  • FriendFeed
  • В закладки Google
  • Google Buzz
  • Яндекс.Закладки
  • LinkedIn
  • Reddit
  • StumbleUpon
  • Technorati
  • Twitter
  • del.icio.us
  • Digg
  • БобрДобр
  • MisterWong.RU
  • Memori.ru
  • МоёМесто.ru
  • Сто закладок
Please follow and like us:
5 1 голос
Рейтинг статьи

Просмотров: 63

1+

Spread the love
Previous Article
Next Article
0 комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии

Переводчик Google

поддержка

Последние сообщения на форуме

У истоков научной концепции социа … У истоков научной концепции социализма Автор: А.В. Харламенко … Читать далее
Гровер Ферр на защите советской и …Гровер Ферр на защите советской истории Публикуя в августе-сентяб … Читать далее
О солидарности Михаил Ромм в "Обыкновенном фашизме" показывает, как … Читать далее

Авторы

error

Enjoy this blog? Please spread the word :)

0
Оставьте комментарий! Напишите, что думаете по поводу статьи.x
()
x
%d такие блоггеры, как: