Перейти к верхней панели

ЗАПИСКИ О БОЛЬШЕВИСТСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ (ОКТЯБРЬ 1917)

Spread the love
  • 9
    Поделились

Ж.САДУЛЬ
Записки о большевистской революции

(ОКТЯБРЬ 1917-ЯНВАРЬ 1919)

В «Записках» повествуется о событиях революции и гражданской войны, очевидцем и участником которых был автор. Описаны встречи и даны меткие характеристики видных деятелей партии (в том числе и Льва Троцкого, с которым Садуль был близко знаком) и Советского государства того периода.

 

ОБ АВТОРЕ

Российский народ,
самодержец своих судеб,
верит в себя.

Жак Садуль

Выступая в июле 1918 г. на V Всероссийском съезде Советов, В. И. Ленин с сожалением заметил: «Знают за границей про нашу революцию до смешного, до ужаса мало»1. Сведения, поступавшие из Советской России в первый год революции, были прежде всего отрывочны, противоречивы, а порой просто лживы в зависимости от личности и убеждений корреспондентов. Контакты мировой общественности с русскими демократическими слоями носили преимущественно личный и случайный характер. В период военных действий 1917—1918 гг. все источники информации жестко контролировались военной цензурой. Одним из каналов проникновения за границу, в частности во Францию, правдивой и относительно объективной информации о революционных событиях в России стали письма члена Французской военной миссии Жака Садуля, адресованные видным общественным деятелям Франции. Французский социалист Жан Лонге в связи с годовщиной Октябрьской революции отмечал особую ценность «Хорошо документированных отчетов, точных и полных, которые наш дорогой и благородный друг капитан Жак Садуль посылал нам в течение года»2.

Где же истоки симпатии (а отсюда и правдивости информации) французского офицера к русской революции?

По воспоминаниям современника, М. 3. Вильдера, «Садуль был человеком очень красивым, с живым и жизнерадостным лицом. Голос у него был тихий, и все движения как бы замедленные. Но за спокойной внешностью скрывалась благородная и страстная душа революционера»3. Жак Садуль родился в Белльвиле, рабочем предместье Парижа, 22 мая 1881 г., ровно через 10 лет после падения Парижской коммуны. Родители Садуля не стояли в стороне от французского революционного движения: мать, как участница Парижской коммуны, избежала смертной казни, которая грозила ей во время тюремного заключения, только благодаря счастливой случайности. Политические воззрения отца — рабочего железнодорожных путей — были близки к идеям социалистов-прудонистов.

Рабочее происхождение и отсутствие достаточных материальных средств не помешали Садулю успешно закончить колледж и поступить в Сорбонну на факультет права. Учебу в университете приходилось сочетать с временной работой для получения дополнительного заработка. Как-то один из покровителей Жака, американский миллионер, по достоинству оценивший физические (Садуль увлекался футболом, играл в команде Регби-клуба Франции) и умственные способности молодого француза, пригласил его на работу в США.

После недолгих раздумий предложение было принято. Садуль освоил трудную профессию ковбоя, хорошо изучил своеобразную жизнь американского Запада. Но ему не суждено было навсегда затеряться среди ковбоев Монтаны: во время очередных скачек Жаку не повезло — он упал и сильно повредил ногу. Пришлось расстаться с ковбойской шляпой и вернуться на родину.

Пребывание в США в период зарождения могущественного американского империализма, близкое знакомство с жизнью и нравами «деловых людей» заметно повлияли на мировоззрение Жака Садуля. «Я вернулся во Францию, принеся в своем сердце не только любовь к американскому народу, но и ненависть и отвращение к капитализму»4, — писал он позднее.

В 1903 г. Ж. Садуль вступил во Французскую социалистическую партию, основанную в 1902 г. Ж. Жоресом. В Париже после сдачи специальных экзаменов Садуль получил звание адвоката. Начал вести активную работу в Народном университете. В партии Садуль придерживался центристского направления. Среди его друзей и единомышленников были Жан Жорес, Альберт Тома, Марсель Кашен5, Эрнст Лафон, Жан Лонге и другие видные деятели Французской социалистической партии. В 1908 г. Жорес рекомендовал Садулю вести социалистическую пропаганду среди крестьян. В местечке Вьенн, близ Лиона, где Садуля хорошо знали и где он пользовался большим авторитетом у населения, его избрали секретарем местной социалистической организации.

Партия французских социалистов — Французская секция рабочего Интернационала — до первой мировой войны находилась в оппозиции к правительству. В парламенте, где ей. в 1914 г. принадлежало 103 мандата, или 17 % голосов, она выступала против государственного бюджета, поддерживала профсоюзы и их право на забастовку; Ж. Жорес вел активную антимилитаристскую пропаганду.

Однако с началом мировой войны лидеры партии заняли открыто шовинистические позиции. В течение всей войны парламентская группа голосовала за военные кредиты. В декабре 1915 г. пост министра вооружений во французском правительстве занял социалист Альберт Тома. Хорошо зная и ценя способности Садуля, который не попал в армию из-за поврежденной ноги, Тома пригласил его на юридическую службу в свое министерство.

Летом 1917 г., когда возникла необходимость направить в Россию надежного «политического наблюдателя», выбор пал на Жака Садуля. Его назначили атташе при Французской военной миссии в Петрограде. Политические взгляды Садуля в тот период были вполне приемлемы для выполнения поставленных перед ним задач.

Анализируя позднее политическую позицию Ж. Садуля, М. Н. Покровский называл его «добросовестным оборонцем». «Добросовестность его, или наивность, — считал советский историк, — выражалась в том, что он, во-первых, верил во французский социализм, во-вторых, думал, что это и есть настоящий социализм, а не нечто, не имеющее ничего общего с социализмом, и в-третьих, верил в освободительные цивилизаторские цели империалистической войны»6.

Сам Ж. Садуль признавался, что его политические взгляды в 1917 г. вполне совпадали с общественным мнением официальной Франции. В марте 1919 г., уже будучи коммунистом, Садуль писал: «Когда в сентябре 1917 г., т. е. за несколько недель до Октябрьской революции, я покидал Париж, общественное мнение Франции относилось к большевизму, как к грубой карикатуре на социализм. Руководителей большевизма считали преступниками или безумцами. Впрочем, я не могу осуждать это слишком строго, так как еще недавно сам разделял эти взгляды и, может быть, еще и сегодня был бы так же слеп, если бы не прошел здесь великой школы русского коммунизма»7.

В Россию Садуль попал накануне Октября. Абсолютно не зная русского языка, он тем не менее сумел очень четко уловить общую атмосферу происходящих событий. Выполняя конфиденциальную просьбу А. Тома регулярно направлять доверительную информацию о политических событиях в России для руководства французских социалистов, Садуль 2 (15) октября направляет в адрес Тома свое первое послание. Ему есть о чем писать. Он находится в центре политической жизни Петрограда; имея доступ в Смольный, присутствует на заседаниях II съезда Советов, знакомится с лидерами большевистской партии — Лениным, Троцким, Каменевым, Коллонтай, Луначарским и многими другими; встречается с Г. В. Плехановым, лидерами меньшевиков и левых эсеров — круг его встреч и знакомств необычайно широк и разнообразен. Все увиденное и услышанное ложится на бумагу.

В своих почти ежедневных записях Садуль рассматривает революционные события в России сквозь призму интересов Франции, Антанты. В одном из писем он признавался: «Никогда у меня не было иной цели, кроме как служить интересам Франции, не нанося в то же время ущерба русской демократии»8. По-видимому, вполне можно согласиться с мнением М. Н. Покровского, который считал, что Садуль в своих письмах «совершенно искренне старался просветить свое французское начальство по части действительного положения дел в России, чтобы оно могло вести свою оборонческую политику, опираясь не на иллюзии, а на действительное соотношение сил и вещей в России»9.

Честно пытаясь разобраться в происходящих событиях, Садуль постепенно проникался идеями большевиков, начинал по-иному смотреть на их революционную деятельность. В биографических справках о Ж. Садуле, изданных в нашей стране, отмечается, что он перешел на позиции коммунизма под влиянием встреч и бесед с В. И. Лениным10. Безусловно, влияние Ленина на политические взгляды Садуля было огромным. Однако, следуя за историческими фактами, правильнее было бы говорить о влиянии не только Ленина, но и Троцкого, может быть, даже Троцкого — в большей степени! В первые месяцы знакомства (Садуль познакомился с Л. Д. Троцким и В. И. Лениным 26 октября (8 ноября) 1917 г.) Ленин относился к Садулю весьма сдержанно. В последнем письме из Петрограда перед приездом в Москву Садуль признавался, что «холоднее, если не сказать враждебнее, всех остальных» большевистских лидеров к его действиям относился Ленин. Зато с Троцким, возглавлявшим в первом Советском правительстве Народный комиссариат по иностранным делам, у Садуля с первых же дней сложились теплые, дружеские отношения. Французский информатор не только многократно интервьюировал «безжалостного диктатора, властелина всея Руси» (шутливое определение самого Садуля), но и запросто бывал у него дома, был знаком с женой и детьми Троцкого. Лев Давидович прекрасно владел французским языком. Это способствовало их частым и продолжительным беседам на всевозможные политические темы.

Однако сильнее личных встреч и бесед на Садуля повлияла сама революция. Он сумел увидеть «наряду с неизбежной разрушительной и насильственной ломкой старого режима… достойные восхищения созидательные усилия правительства рабочих и крестьян России, все возрастающее доверие народных масс к Советской власти — несомненное свидетельство консолидации сил Русской Революции»11. Несколько месяцев понадобилось французскому атташе, чтобы понять, что готовившаяся интервенция союзных войск в Россию — это не помощь ей в борьбе с Германией, как он убеждал себя и советское руководство в начале 1918 г., а борьба прежде всего с революцией. В письме к А. Тома от 27 июля 1918 г. Садуль признался: «Я слишком долго закрывал глаза на то, что очевидно. Против революции, и только против нее союзники направляли все свои удары в течение 9 месяцев».

Результат такого «прозрения» был весьма эффективен: в октябре 1918 г. Садуль вступил во Французскую группу РКП (б), организованную в Москве в конце августа этого же года. Инициатором создания и душой группы была Жанна Лябурб.

Став членом Французской коммунистической группы, Садуль выступал в печати, писал листовки, брошюры, обращения к французским солдатам. Объясняя истинные цели интервентов в России, излагал в доступной для понимания простых людей форме задачи и цели русской революции. Лейтмотивом всех его выступлений были слова «ни одного шага по русской земле, против русского народа! Ни одного выстрела против Революции!»12

Взбудораженное поведением Садуля общественное мнение Франции разделилось. Официальные круги негодовали, возмущались, называли его действия предательскими. В течение нескольких лет французское правительство неоднократно судило Садуля, трижды заочно приговаривало к смертной казни, и каждый раз парижский пролетариат выступал на его защиту.

В рабочей среде популярность французского коммуниста росла с каждым днем. Рабочие Франции видели в нем защитника русской революции и поддерживали его действия. На конгрессе Французской социалистической партии, состоявшемся 6—11 октября 1918 г. в Париже, Жан Лонге зачитал письмо Жака Садуля к Р. Ролла ну, в котором бывший французский офицер клеймил позором действия стран Антанты в России. По словам женевского корреспондента «Правды», «это письмо произвело колоссальное впечатление. Слева кричали «Да здравствует Советская республика!»13

Обнародованное в Париже письмо Садуля к Р. Роллану (от 14 июля) к тому времени было уже широко известно в Советской России. 24 августа 1918 г. его опубликовала правительственная газета «Известия ВЦИК», а многие другие большевистские газеты прокомментировали его на своих страницах. Это случилось помимо воли Садуля. Дело в том, что 5 августа, после обстрела союзниками Архангельска, Советское правительство арестовало в Москве часть французских офицеров. В помещениях, занимаемых Французской военной миссией, чекисты произвели обыск. Вместе с другими документами они конфисковали и папку капитана Садуля с копиями писем, которые он регулярно посылал во Францию. Чуть позже его также арестовали, но ненадолго. Одно из конфискованных писем власти по своему усмотрению опубликовали.

Переломным моментом в жизни Жака Садуля в этот период стала его встреча с Лениным, состоявшаяся в 20-х числах августа 1918 г. Ленин настоятельно советовал Садулю порвать со своим правительством и социалистической партией и вступить в коммунистическую партию. Жак Садуль принял совет большевистского вождя и вступил не только в коммунистическую партию, но и в Красную Армию, так как, по его убеждению, «в этой классовой борьбе место всякого искреннего социалиста, а следовательно, и мое — в рядах пролетарской армии против армии буржуазной»14.

Начиная с осени 1918 г. Садуль целиком посвящает себя защите русской революции и пропаганде ее задач и целей. В годовщину Октябрьской революции в соответствии с планом монументальной пропаганды в Москве в торжественной обстановке были открыты памятники выдающимся деятелям мирового революционного движения. 3 ноября Садуль выступал на митинге в Александровском саду по случаю открытия памятника Робеспьеру. В своей речи, которую переводила А. Коллонтай, Садуль резко выступил против тех, кто видел в Робеспьере только вдохновителя террора и кровавого разрушителя.

7 ноября Садулю пришлось выступать на открытии памятника своему покойному другу Ж. Жоресу, павшему 31 июля 1914 г. от руки наемного убийцы. С уверенностью Садуль произнес слова: «Если бы теперь он был жив, то протянул бы руку тов. Ленину для дружной борьбы за благо всемирного пролетариата»15. Выступая на митинге. Садуль, естественно, не знал, что именно в этот день французское правительство приговорило своего «заблудшего сына» к смертной казни. Еще не зная о приговоре, Садуль отчетливо понимал, чем грозит ему революционная деятельность в Советской России. Но тем не менее он продолжал мужественно выступать в печати, на митингах, активно работал во Французской коммунистической группе. В начале 1919 г. стал председателем бюро, выбранного для руководства этой группой.

В конце 1918 г. Садуль издал в Москве на французском языке брошюру «Да здравствует Республика Советов!», получившую благодарственный отклик В. И. Ленина16. Глава Советского правительства, констатировав в ноябре 1918 г. факт присоединения Ж. Садуля к большевизму17, относился теперь к нему довольно дружелюбно. Позднее Ленин привлекал членов Французской группы РКП (б), в том числе и Садуля, в качестве переводчиков на русский язык лучших произведений французских социалистов. «Однажды, — вспоминал Садуль, — Ленин с большой радостью обнаружил у меня экземпляр книги «Новая Армия» Жореса, которого он сам считал превосходным знатоком военных вопросов. Он заставил меня перевести большие отрывки из этой книги и передал их организаторам Красной Армии. Тогда же он предложил перевести и некоторые статьи Жюля Геда»18.

Французская коммунистическая группа принимала активное участие в подготовке к открытию Первого (Учредительного) конгресса Коммунистического Интернационала. Делегатом с совещательным голосом группа направила на конгресс Ж. Садуля, который по поручению группы выступал на заседании 4 марта.

В конце марта 1919 г. Садуль вместе с тремя французскими товарищами выехал из Москвы на Юг, занятый войсками интервентов. 1 апреля он прибыл в Киев. Здесь в короткий срок по инициативе Садуля была организована французская коммунистическая группа, куда вошли около 20 коммунистов и сочувствующих. 7 апреля в Киеве торжественно отмечали основание Коммунистического Интернационала. На заседании Всеукраинского ЦИК с яркой речью выступил Ж. Садуль. Его выступление активно поддержали присутствовавшие на заседании французские солдаты, добровольно сдавшиеся в плен Красной Армии.

Популярность и авторитет Ж. Садуля среди французских солдат, направленных в Россию на борьбу с большевизмом, были весьма заметны. Даже среди офицеров находилось немало таких, кто поддерживал и оправдывал «измену» Садуля.

В своих многочисленных обращениях к солдатам Франции и французским трудящимся Садуль взывал к их патриотическим чувствам, будил их гордость за славное революционное прошлое. «Разве навсегда погас в нас революционный пламень, товарищи?.. Будем достойны нашего великого прошлого…» — читали французские матросы в апреле 1919 г. в листовке, тайно доставленной к ним на корабль из Одессы и подписанной именем мятежного капитана19.

2 апреля французское командование в Одессе получило из Парижа приказ об эвакуации. Покидая Одессу, военные суда увозили на родину большое количество нелегальной литературы, в частности, журнал «Красное знамя», издание Французской коммунистической группы. На его страницах часто встречалось имя Ж. Садуля.

В апреле Садуль переехал в Одессу. После освобождения Одесса стала своеобразным центром агитационной работы французских коммунистов. Еще не все интервенты покинули акваторию Черного моря, часть французского флота находилась неподалеку от одесских берегов. Это требовало продолжения пропагандистской работы, начатой еще зимой в условиях глубокого подполья Ж. Лябурб и ее соратниками.

Теперь эта работа велась легально, коммунисты организовали в Одессе «иностранную коллегию», куда вошли 8 коммунистических групп из разных стран, в том числе и французская группа. Президиум коллегии возглавил член Одесского губкома В. А. Деготь. Много лет спустя он вспоминал об этом времени: «Французская группа хорошо работала, особенно когда приехал тов. Садуль. По его приезде выпускалось много брошюр и прокламаций, а иногда и за его подписью, как капитана французской армии. Аэропланом вся эта литература разбрасывалась на румынской границе в Бессарабии, где стояли французские части»20. В. А. Деготь вспоминал также, что в этот период неоднократно приходилось арестовывать подозрительных лиц, приходивших в Лондонскую гостиницу, где жил Садуль, — были реальные опасения, что французские правящие круги замышляли его убийство21.

Весной и летом 1919 г. на военных кораблях французской черноморской эскадры восстали солдаты и матросы. Они требовали вернуть корабли во Францию, категорически отказывались воевать с русскими. Это была бесспорная победа интернациональной солидарности трудящихся, означавшая конец французской интервенции.

После окончания гражданской войны Садуль еще несколько лет оставался в России. Он был участником ряда партийных и советских съездов, активно работал в Коммунистическом Интернационале, занимался адвокатской практикой. В 1922 г. Садуль выступил в качестве адвоката на процессе над партией социалистов-революционеров. Его подзащитными были эсеры Г. И. Семенов и Ф. Е. Ставская. Хорошо понимая политическое значение процесса, Садуль в своей речи отмечал, что «это более чем суд над несколькими людьми, более чем суд над партией, это суд над определенным общественным строем, один из решительных фазисов борьбы революции с контрреволюцией»22.

За годы, проведенные в России, Садуль хорошо узнал и полюбил нашу страну. Он побывал во многих российских городах, с гордостью знакомил с ними приезжавших в Россию французских друзей и соотечественников. В 1920 г. для установления связей с III Интернационалом в Москву приехали французские социалисты Кашен и Фроссар. Огромной радостью была для Садуля встреча со старым другом Марселем Кашеном. Член парламентской группы Кашен не раз поднимал парижский пролетариат на защиту русской революции, — а вместе с тем и на защиту Ж. Садуля.

Осенью 1919 г. французские социалисты выдвинули Жака Садуля кандидатом на муниципальных выборах по второму избирательному округу Парижа. Однако Военный совет Франции 2 ноября заочно приговорил Садуля к смертной казни «за пособничество врагу»23. Это лишало Садуля не только права баллотироваться на выборах, но и возможности вернуться во Францию.

В 1924 г. на очередных выборах французские коммунисты снова выдвинули кандидатуру Ж. Садуля, и снова правительство Франции объявило Садуля вне закона.

Марсель Кашен возглавил борьбу за возвращение Жака Садуля на родину. Он призывал трудящихся Франции написать в своих избирательных бюллетенях: «Амнистию Садулю!» «Он наш, — заявлял Кашен. — Ради его прошлого — он наш. Ради нашего будущего — он наш. Вся его сила принадлежит нам. Мы требуем, чтобы нам его вернули»24.

В мае 1924 г. во Франции состоялись парламентские выборы, принесшие победу «левому блоку». Правительство возглавил Эдуард Эррио, сторонник франко-советского сотрудничества. 28 октября 1924 г. Эррио направил в Москву ноту, в которой сообщалось о признании французским правительством Советского Союза и предлагалось установить нормальные дипломатические отношения. Нормализация франко-советских отношений давала надежду на благополучное решение судьбы Ж. Садуля. Он вернулся на родину в конце 1924 г. По возвращении — арест, тюрьма, суд.

Газета французских коммунистов «Юманите» развернула широкую кампанию протеста против необоснованных обвинений, предъявленных Ж. Садулю. Его обвиняли в измене, дезертирстве, «сношении с неприятелем». Однако Садулю с помощью адвоката, а главное благодаря активной политической поддержке французских трудящихся (был даже организован специальный Комитет защиты Садуля), удалось отвести все выдвинутые против него обвинения и убедительно доказать свою невиновность. 8 апреля 1925 г. военный трибунал оправдал французского коммуниста.

В течение всех последующих лет своей жизни Садуль остался верен коммунистическим идеалам, сохранил веру в Страну Советов, в интернациональную солидарность трудящихся. В Советском Союзе его заслуги перед революцией были отмечены орденом Красного Знамени. Эту награду вручил Ж. Садулю в 1927 г. член Реввоенсовета Республики А. Бубнов.

В годы второй мировой войны Садуль, несмотря на возраст и больное сердце, активно участвовал в движении Сопротивления. В 1941 г. его арестовали, после нескольких месяцев лагерных мучений Садулю удалось вырваться на свободу. Снова работа, но уже в подполье. Послевоенные годы целиком были отданы журналистской практике.

Умер Жак Садуль 18 ноября 1956 г. в Париже. Отдавая последний долг замечательному интернационалисту, газета «Юманите» писала: «Наша партия склоняет свои боевые знамена перед социалистом, который сумел постичь все величие Октябрьской революции, перед борцом славной Красной Армии, перед коммунистом, нерушимо верным своей партии и своему народу»25.

Жак Садуль обладал весьма незаурядным талантом публициста. За годы пребывания в Советской России он опубликовал большое количество статей, очерков, брошюр. Большинство его работ издавалось на французском языке, часть переводилась на русский. С 1932 г. Ж. Садуль в течение нескольких лет работал парижским корреспондентом газеты «Известия». Его перу принадлежали острые социальные и политические публикации. В 1946 г. Садуль издал книгу воспоминаний «Рождение СССР», где рассказал французскому читателю о ходе революционных событий в России. Много работ Ж. Садуля издано во Франции и за рубежом. Однако наибольшую, можно сказать, мировую известность, несомненно, получили его «Записки о большевистской революции» — письма, написанные в России по горячим следам революции.

В Центральном государственном архиве Октябрьской революции СССР хранятся копии писем Жака Садуля с 1 октября 1917 г. по 14 июля 1918 г. Они уложены в папку со старинными застежками и все, кроме последнего рукописного экземпляра (письмо Р. Роллану), представляют собой машинописные копии разных цветов. Известная исследовательница французского интернационального движения Л. М. Зак высказала предположение, что это именно та папка, которую Садуль передал В. И. Ленину26. Что заставило французского офицера отдать на прочтение главе большевистского правительства свои частные послания?

Выше уже отмечалось, что Ленин не питал особых симпатий к представителю союзнической военной миссии. 20 августа 1918 г. в «Письме к американским рабочим» он весьма резко отозвался о капитане Садуле, который, по его мнению, на словах сочувствовал большевикам, а на деле служил верой и правдой французскому империализму27. Для Садуля такое заявление Ленина было равносильно пощечине — он считал Ленина своим хорошим знакомым и никогда не вел с ним двойной игры. Позднее Садуль рассказывал об этом эпизоде своей жизни одесскому соратнику В. Деготю. «Однажды утром беру «Правду», — делился воспоминаниями Ж. Садуль, — и мой секретарь мне сообщает ряд известий с фронта, а потом читает письмо Ленина к американским рабочим. В этом письме Ленин меня называет лакеем буржуазии, который никак не может порвать с ней. Меня это настолько огорчило, что все мои письма, посланные французскому правительству, копии коих у меня оставались, я послал Ленину.

Я ждал 2—3 дня. Я буквально не спал по ночам. Мне хотелось узнать, наконец, возьмет ли обратно Ленин то, что им было написано обо мне. По телефону секретариат Ленина сообщил мне, что он меня ждет. Пришел к нему. Ильич меня встретил с улыбкой и, подавши мне руку, сказал: «Вы не думайте, что я жалею о написанном. Благодаря этому я имел удовольствие прочесть ваши письма и надеюсь, что вы поняли, что вам надо порвать как с правительством, так и с вашей партией, а письма надо опубликовать»28. В том же году письма Ж. Садуля были посланы в Швейцарию и изданы в Берне на французском языке под названием «Записки о большевистской революции». В последующие годы они вышли в Петрограде, Париже, Москве. Часть писем была переведена на немецкий язык и в 1919 г. отдельным изданием выпущена в Берлине. Позднее книга Ж. Садуля неоднократно переиздавалась во Франции.

В Советском Союзе на русском языке книга полностью выходит впервые. Отрывки из нее со значительными сокращениями и искажениями неоднократно печатались в различных сборниках воспоминаний. Однако вырванные из контекста, отретушированные, прошедшие строгий отбор на соответствие устоявшимся догмам и стереотипам, эти письма-записки французского офицера представляли весьма незначительный интерес для советского читателя. А немногочисленные экземпляры книги на французском языке хранились в библиотеках за таинственными дверями «спецхранов».

Чем вызвана такая секретность? Почему советский человек не мог открыто читать о большевистской революции? Виною тому — названные в книге имена некоторых деятелей революции и собственная, авторская, не всегда положительная оценка деяний большевиков.

События Октябрьской революции освещаются в книге сквозь призму личного восприятия французского социалиста, воспитанного на демократических традициях западного мира. Он прибыл в Россию как представитель Антанты, и его прежде всего интересовали вопросы, связанные с возможностью продолжения войны до победного конца. Как представителя оппозиционной социалистической партии его увлекла борьба классов и партий, охватившая всю Россию. Садуль в центре этой борьбы, но ему далеко не всегда удается в хаосе событий правильно выделить главные, отделить центральные от периферийных. Садуль, как, впрочем, и большинство очевидцев, склонен преувеличивать роль и значение тех людей, с которыми он чаще всего общался, тех событий, в которых он принимал непосредственное участие; вопросы, которые интересуют его самого, выделяются им среди прочих, без их объективного осмысления. Запискам Садуля присуще все: глубокая проницательность и легковерная наивность, скептицизм и безоглядное восхищение, открытая доброжелательность и европейское высокомерие, абсолютная достоверность и расхожие домыслы. Некоторые суждения Садуля настораживают своей безапелляционностью, удивляют откровенным хвастовством и субьективизмом.

Все же, несмотря на свое сугубо личностное восприятие Октябрьской революции, Садуль увидел в ней главное: «быть с большевиками — это быть с громадной частью русского народа». Не все действия большевиков оправдывает Садуль. «Я вижу, сколь велико зло, принесенное России демагогической пропагандой большевиков», — заявляет он в письме 27 октября (9 ноября) 1917 г. Многие их ошибки Садуль прямо называет преступлениями. В одном из первых писем он подробно излагает антибольшевистские взгляды Г. В. Плеханова, не пытаясь полемизировать с ним. И все же его симпатии явно на стороне Советского правительства — решительного и сильного. По мнению французского посла Нуланса, которому Садуль в своих письмах дает совершенно убийственные характеристики, военный атташе — Садуль — находится в «неизлечимом ослеплении». Однако в первые месяцы пребывания в России это «ослепление» не мешало ему быть верным сторонником Антанты. Вольно или невольно Садуль играл в большевистских кругах, где он вращался, роль провокатора. Рефрен большинства его писем: не допустить русско-германского мира, заставить большевиков воевать вместе с Антантой до полной победы над Германией. И это при том, что одним из первых выводов, сделанных Садулем в России, был вывод: «Стремление к миру, немедленному и любой ценой, здесь всеобщее». Садуль считает вполне возможной и даже желательной интервенцию союзнических войск в Россию с целью помочь ей противостоять притязаниям германского империализма. Он не задумывается об истинных целях интервенции, и только 30 апреля 1918 г. в его письме впервые проскальзывает мысль: «Возможно, мы намереваемся осуществить интервенцию в Россию без Советов, т. е. против них?»

В письмах Садуля много места отводится рассуждениям на тему, что было бы, если бы удалось свергнуть правительство большевиков и т. п. Эти рассуждения интересны тем, что передают логику мышления современника, не принадлежащего к лагерю большевиков. Особую ценность для советского читателя представляют публицистические зарисовки отдельных личностей. Чаще других в книге встречается фамилия Л. Д. Троцкого, подробно излагаются его взгляды по отдельным вопросам внешней и внутренней политики. Садуль с первых дней знакомства попал в сферу притяжения этого человека и находился под воздействием его революционного энтузиазма и личного обаяния. Отсюда в книге безудержное восхваление Троцкого, гипертрофия его личности и деяний. Субъективизм Садуля проявился и в оценке ряда других революционных деятелей и событий.

В целом же «Записки» Ж. Садуля — это уникальный документ эпохи, отразивший не только громадное историческое событие, но и запечатлевший благотворное влияние этого события на развитие человеческой личности — автора «Записок».

Г. М. Иванова,

канд. ист. наук

1917 г. Октябрь

Петроград. 2 (15) нояб.

Г-ну Альберу Тома1, депутату
(Шампиньи-сюр-Марн)*

Дорогой друг,

В Петроград я прибыл 1 октября, пять дней спустя был направлен по службе в Архангельск и вернулся обратно третьего дня. Не пробыв в России и полмесяца, дерзнул все ж таки поспешить написать вам эти строки, сугубо частные, и в которых не буду даже обещать, что предложу вам какое-нибудь сенсационное интервью. До сего дня ни с кем из политических деятелей, с которыми я должен встретиться, не виделся.

Но в дороге, в Архангельске, в Петрограде, где сам, где через переводчика я смог поговорить с полсотней солдат, офицеров, рабочих, с торговыми людьми и прочими. И главное — уже две недели я дышу воздухом России. На улице, в трамвае, в семье русских, в доме у которых я квартирую, я получаю прекрасную возможность для наблюдений. Эти наблюдения позволяют мне, человеку, чье восприятие действительности еще не притуплено слишком долгим пребыванием в данном месте, сделать немало открытий.

Основной вывод из первых наблюдений — надеюсь, что дальнейший мой опыт не опровергнет его правильность, — таков: стремление к миру, — немедленному и любой ценой, — здесь всеобщее.

В этом отношении все без исключения русские, с которыми я встречался, согласны с большевиками; разница лишь в четкости, а вернее сказать, в степени искренности при выражении этого стремления — конец войне во что бы то ни стало.

То, что русский народ в большинстве своем с отвращением и ненавистью относится к войне, что он страстно жаждет мира, каким бы он ни был, что люди увидели в Революции наиболее верное средство добиться этого мира, ныне не вызывает у меня никаких сомнений. Я знаю, что у представителей союзников совершенно другое мнение. Но то, что они не понимают положения вещей, говорит о том, что они не желают его понимать. Они предпочитают мрачной и безотрадной реальности приятные иллюзии, коими их любезно и, возможно, искренне убаюкивают сентиментальные политики, которые еще, может быть, и Правительство, но уже не Революция.

Наше же дело связано с Русской революцией, и только с ней. Только на нее мы можем рассчитывать в том, чтобы активизировать действия на фронте.

Нужно, чтобы правительства Антанты, не слушая лживо-оптимистичные донесения своих агентов, решились, наконец, повернуться лицом к русскому народу, вглядеться в него, понять его, если они хотят избежать катастрофы.

Может быть, вы назовете меня пессимистом или же упрекнете в том, что я поздновато открываю Америку. Но я пишу, что есть и как оно есть.

Итак, констатировав факт, попытаюсь изложить по порядку основные аргументы — об эмоциях я и не говорю, — которыми большинство из тех, с кем я говорил, подкрепляли свой следующий вывод: мир нужен немедленно.

1. Победа Антанты невозможна.

Время не изменит в лучшую сторону военное положение Антанты. Затягивание войны, таким образом, обернется бессмысленными потерями людей и средств.

На Западном фронте союзники топчутся на одном месте. О своих грандиозных успехах на подступах к Ленеу и на Шеман де Дам они трубят в своих коммюнике уже больше двух лет. Их неспособность оттеснить фронт противника очевидна. Что касается американской армии — положим, что она будет создана, — то когда еще она будет подготовлена, и где фрахтовать суда, необходимые для перевозки людей и боеприпасов?

На Восточном фронте русские долго не продержатся. Армия вконец дезорганизована. По вине командования, говорят большевики. По вине большевиков, отвечает командование. По вине и тех, и других, считают люди. Действительно, армия находится в состоянии неслыханного упадка. Жестокость, непонимание, нехватка офицеров, отсутствие подготовленных специалистов, презрение к военачальникам, антиправительственные настроения. Дисциплина падает. Солдаты справедливо не доверяют офицерам.

Ежедневные убийства офицеров. 43 тысячи из них изгнаны из войск своими же солдатами и бродяжничают по стране. Солдаты не доверяют теперь и ими же избранным комитетам, отказываются им подчиняться. Массовое дезертирство. Отказы идти в бой. Как за несколько месяцев, в разгар войны, под немецкими снарядами вернуть к жизни эту плоть без души, все части которой поражены болезнью?

Да кроме того, что может сделать даже многочисленная армия без поддержки тыла?

Но если дисциплина на фронте продолжает падать, то в тылу уже царит анархия.

Последние полгода Правительство страной не правит, Милюковы, Керенские — неэнергичные, непоследовательные и неспособные чего-либо добиться идеологи- краснобаи. Административный и экономический механизм рассыпается в прах. Воровство, грабежи, убийства происходят, следует признать, среди всеобщего спокойствия, безразличия. Новая Россия, рожденная революцией, хрупка воистину, как новорожденный.

Чтобы победить Германию или хотя бы оказать ей сопротивление, нужна промышленность, равная по мощи немецкой. Откуда взяться этому чуду? Советы, деньги, специалисты, на которые расщедриваются союзники, не могут заменить пушки, снаряды, вагоны, рельсы и т. д., чего не хватает. Даже англичане и американцы не смогут в необходимое время сделать столь колоссальные усилия.

Республика не пойдет на те чудовищные человеческие жертвы, которыми только и был обеспечен относительный успех наступлений Брусилова2. Она не будет наступать по своим трупам. Из-за нехватки своих пушек русские отступят, чтобы избежать резни — когда немцы сосредоточат на каком-нибудь участке фронта имеющуюся у них значительную артиллерию.

Вопрос еще, продержатся ли солдаты до начала наступления? Самые слабые уже дезертировали. Оставшимся не хватает продовольствия и теплых вещей. Две армии, не получившие приличных сапог, угрожают оставить позиции с первыми холодами.

Итак, на Западном фронте не приходится ждать решительно ничего. На Восточном — немцы, как бы измотаны они ни были (а они измотаны, это заметно), сохраняют такое материальное, организационное и командное преимущество, что прорвут фронт, когда и где им будет угодно.

2. Новая Россия сложится лишь в условиях мира

Я знал, сколь велика национальная гордость американцев, англичан, немцев, французов, но не подозревал, признаюсь, что национальная гордость у русских столь же развита.

Хотя их концепция патриотизма ощутимо отличается от нашей (их патриотизм менее «территориальный» и более «идеологический», чем наш), почти все русские, с кем я беседовал, говорили мне с таким энтузиазмом о прекрасном будущем, уготованном Великой России, что невозможно отрицать, что ими владеет очень сильное национальное чувство.

Они убеждены, что их страна — самая богатая природой и людьми, самая прогрессивная и она должна вскоре занять первое место среди цивилизованных наций. Но они добавляют, что для того, чтобы она проявила себя интеллектуально и экономически, чтобы организовать ее политически, — мир необходим (может быть, также — использование немецких методов и немецких специалистов).

Мир, какой бы он ни был, — уточнял коммерсант умеренных взглядов, опасавшийся, что немцы могут войти в Петроград до начала весны, и излагавший с тем свойственным для русских чрезмерным обилием доводов (как его пораженчество ложится в основу империализма), и почему немедленный, даже пораженческий мир нанес бы меньше ущерба интересам его родины, чем война, пусть и победная, но затянувшаяся  на долгие месяцы.

Что для огромной России потеря нескольких волостей… Мир, — призывают революционеры, — и мы установим республику. Мир, — шепчет буржуазия, — и мы уничтожим революцию. Никакие наши аргументы не смогут убедить ни одних, ни других в выгодах, которые несется для мира и для России энергично продолжаемая война.

3. Солдат хочет мира, чтобы воспользоваться завоеваниями революции.

Русский человек, рабочий и крестьянин, до войны не был счастлив. Попав в солдаты, он стал несчастен еще больше. Никакая армия, говорят здесь, не вынесла бы таких страданий и жертв, которые выпали за три года на долю русской армии. И этим рабам, бесправным в своем несчастье, этим полуживым солдатам революция внезапно обещает свободу, мир, землю — то есть все, что необходимо, чтобы жить и быть счастливым. Сказочные блага, которыми воспользуются только живые и освободившиеся от военного ярма… Кровная заинтересованность, эгоизм толкают солдата к миру, который только и даст страстно желанные блага. И ничто не удержит его более в войсках. Он не верит более в «царя-батюшку», не верит командирам, не верит больше в родину, понятие о которой, благодаря большевистской пропаганде и сепаратистским движениям, становится все более туманным. Все идолы повергнуты. Все звезды погасли. А тех, кто зажигает вместо них фонари, не хватает на Востоке точно так же, как на Западе.

Не будем забывать также, что этот крепкий и одновременно сонный, грубый и мягкий народ инстинктивно ненавидит войну.

Итак, жажда немедленного мира, любой ценой, кажется почти единодушной. Она выражается и косвенно, и что ни на есть впрямую.

Но вы лучше меня знаете, какая вечность может отделять в России желание и его исполнение, как Россия колеблется, раскачивается, отступает, прежде чем на что-либо решиться, то есть перед ответственностью. И это этническое безволие, похоже, тем сильнее, чем образованнее, развитее человек, чем больше стирались его волевые способности к принятию решений под заостренным ножом критического сомнения.

Вот почему русские, которые достаточно хорошо знают себя, ничуть не верят, что правительство, каким бы оно ни было:

  • окажет достаточное давление на союзников, чтобы принудить их к немедленному миру;

  • осмелится подписать сепаратный мир.

Очевидно, что люди, стоящие у власти, несмотря на их горячие заверения в святости нашего союза, бесконечно ближе пацифизму российских масс и не думают серьезно идти против их настроений. Они не понимают, что социальная анархия — следствие их собственной анархии, и взваливают всю вину за нее на войну. Вот почему они склонны думать, что только мир позволит организовать новую жизнь. Вместе с тем, кроме привычки соблюдать приличия, которая могла бы остановить руку министров в момент подписания — без нас — договора с противником, они — русские, и мы должны желать, чтобы здесь они были ими еще больше. Они будут хотеть мира, но не смогут его организовать. И это должно позволять нам не падать духом. Противопоставим силе русской инертности силу нашей собственной инертности. Без нажима, легко, не пытаясь их принудить к очень активной войне, продлим месяц за месяцем, неделю за неделей, каким бы малоудовлетворительным оно ни было, нынешнее положение вещей, пытаясь одновременно его улучшить.

Задача сложная. Но, кажется, осуществимая. Зиму русский фронт еще просуществует и притянет, несмотря на свою слабость, кое-какие дивизии противника. В тылу русский генеральный штаб должен предпринять попытку быстрой организации маневренной армии, состоящей из наиболее молодых и здоровых сил. Действия Французской миссии вместе с русским командованием могут принести значительный успех. Правительство, полагаю, будет этому способствовать.

Однако необходимо, чтобы миссия, руководимая человеком3, которого его давние сотрудники считают решительным, неконсервативным и гибким, выполняя директивы правительства, имела бы широкие возможности и владела всей инициативой. Эффективно она сможет работать лишь при этих условиях.

Здесь восхищаются и любят Францию, вы это знаете, но в основном по причинам, разумом едва ли постижимым, любовью почти исключительно чувственной. С другой стороны, здесь сильное впечатление, особенно в кругах интеллигенции, производит немецкая сила; помощь же со стороны Франции по достоинству не оценивается (я попросил Роже Пикара выслать мне отчет о нашей помощи союзникам: артиллерия, боеприпасы, авиация, снабжение, инструкторы, специалисты и т. д. Эти таблицы можно с пользой опубликовать здесь).

Остается сожалеть, что в России можно слышать рассуждения вроде этого, и слышать часто: «Французы хотят нам помочь. Спасибо. Но чего они добились за три года? Что они сумели нам сделать? Представьте, чего бы достигли немцы, будь у них в распоряжении, как у вас, этот замечательный источник людей, ресурсов, умов. Они-то нас бы уже организовали. А может быть, завтра они нас и организуют».

Это письмо придет, очевидно, после международной конференции в Париже4, где передовую часть русских должен представлять Скобелев5. Он, как мне сказали, должен будет изложить Антанте действительное положение — материальное и моральное — в России и сообщить:

  1. Что Россия поддерживая формулировку «без аннексий и репараций», требует обнародования — в конкретной форме — целей союзников в войне.

  2. Что Россия не может продолжать войну, если союзники не выделят к определенному сроку столько- то пушек, боеприпасов, вагонов, локомотивов, денег и т.д…

  3. Что если эта помощь не будет своевременно оказана, Россия будет вынуждена заключить мир.

  4. Что Россия, в этом случае, согласится принести определенные жертвы, чтобы позволить союзникам добиться удовлетворительных условий мира.

  5. Что Россия хочет скорейшего созыва Стокгольмской конференции.

Проездом через Стокгольм (29 сентября) я виделся с Брантингом6, который изложил мне общее положение в Европе и подробнее — положение у него в стране. Он верит в возможность формирования либерального кабинета, куда он, может быть, войдет — без портфеля, не желая возглавлять правительство, которое может прекрасно проводить либеральную политику, но не умеет вести социальную.

По его словам, нет никакой опасности войны между Россией и Швецией, поскольку 85 % шведов — сторонники Антанты. Единственные наши противники собрались в королевском дворце.

Он просил передать, что восхищен вами. Он надеется, что вы сумеете и впредь оставаться интернационалистом, добьетесь выдачи паспортов и приедете в Стокгольм, чтобы закрепить победу социалистических секций союзников, которая, как он утверждает, сегодня уже обеспечена.

Также я встречался с Гюйсмансом7. В Стокгольме союзники считают его человеком подозрительным, он решительно протестует против выдвигаемых обвинений.

Как и Брантинг, он также надеется видеть вас в Стокгольме, но, должен сказать, верит в это меньше. Так же как Брантинг, он считает, что если бы вы больше уделили внимания международным вопросам, вы бы вместе с Вильсоном8 смогли заложить основы великого мира.

«Нужно, чтобы А. Тома был чуть меньше мэром Шампиньи-ла-Батай и чуть больше руководителем Французской секции Рабочего Интернационала!..»9 Эта фраза достаточно точно резюмирует наш разговор.

Гюйсманс рассказал о проекте письма социалистам воюющих и нейтральных сторон, которое сейчас готовится и будет опубликовано в конце месяца Голландско-скандинавской комиссией. Вот что, по сути, представлено на рассмотрение, вот главная мысль: обе воюющие стороны добились равновесия. Они могут и дальше истощать свои силы, но победить не могут. Бесполезно поэтому строить пустые гипотезы, возводить на песке химерические проекты мира. Коль факт равновесия сил налицо, требуется единственно выяснить: какой мир следует считать для всех и приемлемым, и долговременным.

Общие условия: учреждение Лиги Нации10. Арбитражные договоры. Постепенное разоружение. Свободный товарообмен, также постепенно наращиваемый с тем, чтобы война не была заменена экономическим сражением, которое, в свою очередь, породит новую войну. Ни аннексий, ни репараций — только возвращение несправедливо изъятых реквизиций и возмещение ущерба, нанесенного в нарушение Гаагской конвенции11. Восстановление разрушенных территорий (кроме Бельгии) за счет средств общего международного фонда, в котором каждая нация будет участвовать пропорционально своему национальному доходу.

Право народов на самоопределение. Следовательно — плебисцит.

Для Эльзаса-Лотарингии — плебисцит по трем округам: Мец, Страсбург, Мюлуз. Участие в нем не принимают жители, эмигрировавшие во Францию после 1871 г., а также немцы, эмигрировавшие в Эльзас-Лотарингию после 19… .

…Русская Польша — независимая. Прусская и австрийская — решение плебисцитом. Ирредентистские12 итальянские земли — плебисцит.

Полное восстановление территории Бельгии и репарации за счет одной Германии.

Восстановление Сербии с морским портом.

К Болгарии прирастает Македония.

Федерация русских народов в рамках республики. Объединение австро-венгерских югославов в автономное государство в рамках империи.

Обеспечение международного статуса Константинополя и проливов.

Гюйсманс основывает «Русский бюллетень». Для французского раздела собирается пригласить Лонге13 и Лафона14. В ближайшее время отправится в Петроград.

Он просил меня телеграфировать вам до начала съезда в Бордо содержание вышеозначенных предложений. По прибытии сюда я говорил об этом с Пати15, который, увы, кажется, очень занят и редко показывается на людях.

Пати сообщил, что накануне связь между Министерством вооружений и Петроградом прервалась, и единственно, как можно теперь связаться с вами — официальным путем (Посольство и Министерство иностранных дел) либо почтой (почтовый контроль).

Настаивать я не стал — Гюйсманс сказал, что он, со своей стороны, попытается сам передать вам письмо, текст которого пока еще обсуждается.

Отсутствие прямой связи с русской секцией министерства принуждает меня к определенной сдержанности в оценке деятельности некоторых французских должностных лиц, работающих здесь.

Генерал Ниссель крайне любезен со мной. Мы договорились, что он предоставит мне достаточную свободу, чтобы я мог поближе наблюдать за событиями и его информировать.

Мне вменяется ряд обязанностей. Вместе с полковником Гибером я занимаюсь паспортами, поставками спирта и платины. Я слишком занят в настоящее время этими поручениями, чтобы с пользой работать вне миссии.

Сегодня вечером встречаюсь с Жоржем Вейлем16. В тот момент, когда Германия и ее агенты пытаются представить дело так, будто вопрос об Эльзас-Лотарингии по-прежнему является главным препятствием на пути немедленного мира, наш товарищ со своей точкой зрения рискует быть неправильно понятым и истолкованным здесь. Следует быть в величайшей степени осмотрительным. Я даже думаю, что он будет достаточно благоразумен и, по крайней мере на время, пока находится в Петрограде, замнет эту проблему на фоне комплекса вопросов, возникающих в связи с угнетенными народностями. Здесь у нас, к счастью, есть для пропаганды более благоприятные области.

Искренне ваш.

  • Далее адрес писем и адресат опускаются — все последующие письма, ныне публикуемые, направлены Альберу Тома. В скобках приводится дата нового стиля, декретом СНК введенного с 14 февр. 1918 г. (Примеч. ред.)

 

Петроград. 18 (31) окт.

Дорогой друг,

Вчера я был у Плеханова в Царском Селе. Как вам известно, он очень болен. Он принял меня лежа в постели. Беседа была долгой. Попытаюсь точно изложить то, что он говорил.

Внутренняя политика

«Уезжая из Петрограда, Альбер Тома говорил мне: «Оставляю Россию в состоянии тихой анархии». Напишите Альберу Тома, что анархия обострилась, что она уже более не тихая, что завтра она станет жестокой, потом кровавой».

Плеханов считает, что «выступление» (по-русски в тексте. — Примеч. пер.), провозглашенное большевиками, начнется в ближайшее время. Очевидно, что не между 20 (2) и 25 (7) октября, как объявляется, но в какой-то другой момент, предположительно до конца ноября (открытие Учредительного собрания).

Это вооруженное восстание будет иметь целью свержение Временного правительства и взятие власти большевиками, первым шагом которых станет, вероятно, заключение мира. Руководство большевистского движения разделилось по вопросу о своевременности этой акции. Ленин и Троцкий требуют выступления. Каменев, Зиновьев, Рязанов и большинство других лидеров хотели бы избежать его, опасаясь неудачи и еще больше, может быть, успеха. Они понимают, что слишком многое обещали, чтобы суметь все выполнить. Приход к власти продемонстрирует бессилие большевиков и разом приведет их к краху. Однако множество рядовых большевиков идут за Лениным и Троцким ко второй революции. Похоже, задержать взрыв уже невозможно. Плеханов убежден в его неизбежности и желает его страстно, настолько, что дал понять — и это он, чья щепетильная демократичность вам известна — что если выступление не начнется самопроизвольно, его следовало бы спровоцировать. Он, в частности, думает, что положение в стране будет ухудшаться впредь до тех пор, пока пропаганда большевистских банд — чудовищной смеси из утопических идеалистов, глупцов, нечестивцев, предателей и анархистов-провокаторов — будет продолжать отравлять фронт и тыл.

«Нужно не просто обуздать, но раздавить эту нечисть, потопить ее в крови. Вот цена спасению России».

Временное же правительство никогда не возьмет на себя почин в этом необходимом кровопролитии. Керенский более расположен к уступкам, чем к борьбе. Как Барту17, ему не хватает того, чем обладал Дантон18, и когда ему предлагают в пример Робеспьера19, он только и знает, что улыбаться, — настолько устаревшей находит он параллель. Ни за что не возьмет он на себя ответственность за жестокие репрессии, если только не будет принужден пойти на это ради защиты самого себя. Его коллеги, за исключением министра продовольствия Прокоповича, страдают, кажется, тем же болезненным страхом перед мужественным поступком: «Духовные преемники ваших республиканцев 48-го, они — мечтатели, бунтовщики-говоруны, подручные Ламартина20, впавшие в оппортунизм».

Вокруг них, во фракциях социалистов, социалистов- революционеров и социалистов-демократов, у кадетов, среди политических деятелей, стоящих на переднем плане, нет ни одного человека сильной воли. Ловкачи вроде Церетели21, на которого крупно рассчитывали, предусмотрительно попрятались, чуть почувствовали приближение грозы.

Единственная надежда — Савинков22, скомпрометировавший себя в деле Корнилова, политически рассорившийся с Керенским, но к которому министр-председатель сохраняет большую симпатию. Он один способен осуществить прекрасными якобинскими средствами дело очищения (не забывает ли Плеханов, что Савинкова финансирует Путилов?).

Не говоря о новых людях, которых завтра там и здесь поднимет на щит акт насилия, Савинков представляется многим — социалистам, кадетам, октябристам — спасителем, который либо придет на помощь Керенскому по просьбе последнего, либо займет место Керенского, если тот будет не способен организовать сопротивление большевикам, либо, в случае победы большевиков, возьмет на себя руководство единым движением против их партии. Таковы три гипотезы, к которым Плеханов приходит, анализируя факты, гипотезы, которые, разумеется, события могут опровергнуть.

Каковы материальные силы, на которые могут рассчитывать противоборствующие группы?

Большевизм всесилен — муниципальные выборы это доказали — лишь в Петрограде, Москве и в промышленных районах. Здесь, где начнется восстание, рабочий класс и большая часть гарнизона на его стороне. Однако сколько таких, кто видит в большевизме лишь предлог для отлынивания от работы, ослабления дисциплины, бегства с фронта, беспорядков, грабежа, саботажа «буржуа» или офицеров, и сколько их согласится выйти на улицы, рисковать своей жизнью? Немного, утверждает Плеханов.

Керенский — или если Керенский проявит малодушие, то кто-то вместо него — сплотит вокруг себя один-два гарнизонных полка, курсантов пехотной и артиллерийской школ и, наконец, несколько специально направленных в Петроград казачьих полков, то есть силу, много большую, чем та, которая необходима для разгона большевистских отрядов и уничтожения их руководителей.

Кроме того, если чудом большевики одержат победу, их триумф будет скоротечен. Разочарование масс проявляется уже повсюду. Измученные, изверившиеся, они требуют мира, но только потому, что большевики внушили им, будто мир, как по волшебству, обеспечит в стране порядок, вернет к нормальным условиям жизни, даст населению, умирающему от голода, хлеб. Но большевики не принесут мира, потому что Германия не может пойти с ними на мир, ибо Вильгельм II не может поставить свою подпись рядом с подписью Ленина, или же это будет карикатура на мир. Они не обеспечат продовольствием в отсутствие порядка, а порядок они не создадут потому, что их энергичная, но анархическая деятельность порождает беспорядок.

Народ быстро поймет свою ошибку и повернется к тому человеку, который властно восстановит порядок. То будет реакция — необходимая и неизбежная. К чему она приведет?

Вокруг лидера, подобного Савинкову, уже готовы объединиться социалисты-патриоты, кадеты, октябристы, все элементы — от левых плехановцев до правых гучковцев. Все рассчитывают на поддержку казаков, уставших от анархии, лояльных к режиму, не социалистов, но республиканцев и демократов.

По сути, это, вероятно, будет повторением корниловской авантюры без Корнилова — может быть — и, главное, без сомнительных элементов, окружавших Корнилова; на это, по крайней мере, надеется Плеханов. Однако он предвидит, что на фоне такой встряски вновь перейдут в наступление реакционные партии, которые, усилив напор, уже добились в провинции таких результатов, что в некоторых деревнях крестьяне молят о возвращении Николая, а в городах публично сожалеют о благотворной дисциплине старого режима, о его варварской, но эффективной полиции и т. д… Монархическая опасность еще не слишком велика, но если анархия будет продолжаться, она быстро возрастет. Вот почему нужно скорее покончить с большевизмом, под прикрытием которого плетут заговор монархисты.

Внешняя политика. — Война

Сначала Плеханов рассказывает мне о наказах Совета Скобелеву, в которых он узнает «программу-минимум» германского империализма. Однако нужно, чтобы союзники, все союзники скорейшим образом обнародовали свои предварительно пересмотренные цели в войне. Их молчание играет на руку большевикам, которые убеждают русский народ, что союзнический империализм ничуть не менее опасен, чем австро-германский. Союзники смогут затем действовать с большей энергией и правом, поскольку добьются от русского правительства не просто слов и обещаний. Без нажима, щадя столь обостренную чувствительность русских, они должны твердо изложить, сколь опасна и позорна затянувшаяся военная бездеятельность, и взяться активно поддерживать движение обновления России.

Каким бы ни было правительство у власти, сепаратный мир подписан не будет: «Если вести войну нам трудно, то заключить мир — невозможно!»

В случае победы большевиков их мир останется пустым звуком.

Приход же к власти (после подавления большевиков) сильного правительства очень быстро обеспечил бы восстановление относительного порядка внутри страны, способствовал бы преодолению голода, худо-бедно вернул спокойствие, необходимое для возобновления активных военных действий.

Несмотря на требование немедленного мира любой ценой, повсеместно выражаемое огромным большинством русских всех сословий, Плеханов утверждает, что сильное правительство — то, которое возникнет завтра на трупах большевиков, — должно заставить всю нацию, армию в том числе, продолжать войну; при этом оборона отечества останется главной его целью.

Армия голодает, лишена командиров, глубоко поражена большевистской пропагандой. Плеханов считает, что восстановить ее возможно. Около 28 процентов из десяти миллионов мобилизованных легко могут быть вновь приведены в боевую готовность в течение зимы. От остальных можно с пользой отказаться. Более всего армии, офицерам и солдатам не хватает военной подготовки. Единственные по-настоящему подготовленные категории были отданы в жертву, лучшие офицеры изгнаны или убиты. Несколько сот французских офицеров могли бы сделать прекрасное дело, аналогичное — с учетом соответствующих масштабов — тому, что осуществила миссия Бертело в Румынии23. Но здесь потребуется много такта и осторожности.

Эта задача касается, в частности, и Социалистической партии. Франции следует вести активную пропаганду, чтобы показать, в какой огромной мере цели в войне у нашей демократии соответствуют общим чаяниям русского пролетариата.

Что касается политики Франции, сюда, похоже, доходят известия лишь о ее империалистических проявлениях. Чья тут вина?

Я познакомил Плеханова, как и всех русских товарищей, с кем я встречался ранее, с нашими ответами на стокгольмский опросник. Он читал их лишь в изложении, предоставленном в распоряжение наших русских союзников, и которое я бы охарактеризовал как исключительно неточное.

Служба пропаганды распространяет, с добрыми намерениями, я в этом уверен, брошюру под названием «Социалистическая партия и цели в войне», опубликованную Социалистическим комитетом за справедливый мир, якобы как официальный ответ партии. Вы знаете эту брошюру и ее ультраправые тенденции. Невероятно, но факт.

Посмотрите, не сможет ли Дюбрейль24 выслать мне несколько сотен экземпляров «Настоящего ответа».

Не может быть, чтобы наших русских друзей не тронул и не покорил этот одухотворенный полнейшей искренностью документ, в котором ярко показано огромное и героическое усилие Французской секции, направленное на то, чтобы подняться над эгоистическими притязаниями, вырвать из души немало законных обид ради достижения справедливости и построения над полем брани, где проливается столько французской крови, здания долговременного мира на прочной и приемлемой для всех воюющих сторон основе. Мне не хотелось бы что-либо предпринимать без вашего согласия, но уверен, что пропаганда, основанная на нашем ответе, рассеет немало недоразумений. Сколько энтузиазма, признательности, сколько любви к Франции я почувствовал у Плеханова, когда пересказывал ему основные положения брошюры. Он был удивлен и смущен тем, насколько он плохо нас знал, — он, столь живо восхищавшийся нашей страной. Кроме того, я видел, какое положительное впечатление производит на многих крестьянских и рабочих депутатов, социал-демократов или социалистов-революционеров наша брошюра, главные идеи которой могли бы привести к согласию все социалистические секции.

Нам следовало бы иметь в России несколько представителей от французских социалистов. Какую бы пользу они принесли! Но я видел только одного — Жоржа Вейля. Он абсолютно порядочный человек, но, на мой взгляд, ему удалось лишь усугубить сумятицу, вбив в умы своей аудитории представления, будто его неортодоксальная позиция по вопросу Эльзас-Лотарингии и есть позиция подавляющего большинства французских социалистов. Вы, впрочем, знаете, что совершенно невозможно поставить большинство русских социалистов и не социалистов на традиционную французскую точку зрения. Нас разделяет пропасть. Эту пропасть закроет наш ответ, полностью приемлемый для всех. Буду работать над тем, чтобы о нем узнали.

Кроме Вейля, скоро возвращающегося во Францию, — никого. Большинство находящихся в Петрограде французов мне показались — вынужден об этом сказать — решительно неспособными ни представлять французскую демократию, о которой они ничего не знают, ни понять русскую революцию — по отношению к ней у них только насмешки, возмущение и презрение, — ни, a fortiori, укреплять связи, которые должны объединять то и другое. Русские, что и говорить, все видят, их это глубоко оскорбляет, и они все больше отворачиваются от наших представителей.

И вместе с тем как быстро они проникаются доверием, если чувствуют рядом с собой товарища, служащего близкому им идеалу, испытывающего к их революционным усилиям искреннюю симпатию, уважение, которого они заслуживают и в котором они так нуждаются! Они готовы выслушать тогда любые дружеские упреки, последовать любым советам.

Влияние Плеханова, оказавшегося почти полностью в тени, вновь растет. Его газету «Единство»25 читают все больше, особенно в кругах интеллигенции. Я видел некоторых из его коллег по редакции. Они практически все разделяют взгляды Плеханова на события. Тем не менее большинство из них, более близкие улице, чем Плеханов, меньше мистики и больше реалисты, что ли, не столь уж верят в неизбежность столкновения с большевиками. По их словам, Керенский сделает все, чтобы оттянуть роковой час; для того чтобы выиграть время, он пойдет на одну уступку за другой. В случае конфликта они опасаются в первую очередь победы, даже недолгой, большевиков, потому что она усилит анархию и почти в той же степени савинковское движение, которое рискует скатиться отчетливо вправо и, вероятно, затянет гражданскую войну.

Лично я продолжаю быть менее оптимистичным, чем Плеханов и его друзья. Стремление к миру любой ценой, которое выражают столько русских, мне кажется неумолимо. Они могут не достичь мира, но как, каким образом заставят они себя возобновить активные военные действия? Допуская даже, что большевики потерпят поражение и к власти придет энергичное правительство, на какие силы будет опираться оно в проведении необходимой реорганизации, которая должна предшествовать возрождению армии, и сколько месяцев потребуется ему, чтобы осуществить эту программу? В чудеса я не верю. Застой глубок. Его усугубляет движение большевиков, но не уменьшат и сильные потрясения, которые будут определять реакцию. Разномастные элементы, временно объединившиеся против большевиков, очевидно, придут в столкновение между собой сразу после победы. Конечно, нам нужно действовать так, как если бы предположениям Плеханова суждено было сбыться. Они, кстати, и сбудутся, может быть, и тем вероятнее, чем энергичнее мы станем действовать.

Как я вам уже писал, то, что русский фронт может продержаться до тех пор, пока не подпишут мир союзники, — это уже кое-что. Если же к тому же он будет, — а он может быть укреплен, — это будет значить уже многое. Тем лучше, если наши усилия принесут еще большие результаты.

Но прежде съездим в Стокгольм.

Пишу вам эти строки наспех, будучи сильно занятым экономическими исследованиями и делами службы спирта и платины, которую мне поручила миссия. Надеюсь, вы простите нескладность и длинноты письма.

Рассчитываю писать вам приблизительно дважды в месяц. Сообщите, доходят ли до вас мои письма, и дайте знать, какую конкретно информацию вы хотели бы получить.

Пишу мадам Менар-Дориан, чтобы попросить ее подыскать вместе с вами компаньонку для находящейся в настоящее время в Париже мадемуазель Лидии Плехановой, которую ее отец хотел бы в ближайшее время видеть в Петрограде.

Министерство Пенлеве-Барту-Думера26 здесь не имеет никакого успеха.

Искренне ваш.

Петроград. 25 окт. (7 нояб.)

Дорогой друг,

Выступление большевиков началось этой ночью. Из своей комнаты я услышал далекий отзвук перестрелок. Нынче утром на улицах спокойно, но в гостинице «Астория», где разместились несколько сот русских офицеров и большинство офицеров союзных миссий, охрану из юнкеров, верных Временному правительству, только что легко заменил отряд большевиков.

Час за часом мы узнаем, что вокзалы, государственный банк, телеграф, телефонная станция, большинство министерств постепенно оказываются в руках восставших. Что же предпринимают правительственные войска?

Возвращаясь после обеда в миссию, я наткнулся на четыре баррикады, обороняемые значительными по численности отрядами большевиков… правительственных войск. Что-либо понять невозможно. Понимают ли сами солдаты? Один из них отвечает, что его поставил сюда комитет его полка, но уточнить, наступают ли они на Временное правительство или защищают его, не может. Я пробую дойти до Мариинского дворца27, чтобы увидеть Авксентьева28, который еще позавчера наивно говорил мне, что он полностью уверен в предпринятых правительством мерах предосторожности. Дворец охраняют юнкера. Ни Авксентьева, ни кого бы то ни было — на месте нет.

Когда я пересекаю Мариинскую площадь, из окон «Астории» раздается несколько выстрелов. Стреляют в охрану дворца. Я прибавляю шагу. Перестрелка продолжается с перерывами и без видимых результатов. На четыре часа у меня была назначена встреча с Альперном, секретарем Совета министров, он должен был меня представить Керенскому, которому я еще не передал ваше письмо. Но Зимний дворец окружен большевиками, и я представляю, что у министра-председателя сегодня есть дела поважнее, чем принимать меня. У меня, кстати, тоже.

Миссия встревожена. Ходит слух, что офицеры союзников подвергаются нападениям со стороны большевиков. Я предлагаю в качестве частного лица отправиться к руководителям восстания, обосновавшимся вместе со Съездом Советов в Смольном институте. Я с ними еще не знаком, но предполагаю, что довольно легко смогу попасть к ним. Я отлично научился знакомиться с русскими. Сначала скандал из-за моего предложения, затем все соглашаются, и я отправляюсь. Все перекрестки охраняются красногвардейцами. Повсюду патрули, мимо быстро проезжает несколько броневиков. То там, то здесь раздаются выстрелы. При каждом из них зеваки, которых огромная толпа, разбегаются, плюхаются на землю, прижимаются к стенам и набиваются в подъезды, но любопытство сильно, и вскоре они со смехом собираются снова. Перед Смольным множество отрядов красногвардейцев и регулярной армии — охраняют Революционный комитет. Броневики в саду. Между колоннами фасада несколько пушек. Вход строжайше охраняется. Благодаря моему пропуску в Совет крестьянских депутатов, записке Лонге для Стеклова29 и, главное, благодаря моему незнанию русского языка, я преодолеваю сопротивление товарищей и прохожу внутрь. Смольный институт30 — длинное, заурядное по архитектуре здание 18 века, просторные бело-кремовые коридоры заполнены вооруженной и радостной толпой, товарищами и солдатами. Мне не удается найти ни Дана31, ни Чернова32, который оставил Петроград. Как и Церетели, он бежал, спасаясь от бури. Но я сразу же нахожу Стеклова, Каменева33, Лапинского34 и пр., и пр., счастливых, торопливых и говорящих по-французски. Они меня встречают по-братски и подробнейше отвечают на самые нескромные мои вопросы. Во-первых, их возмутили клеветнические слухи, о которых я им поведал. С завтрашнего дня нота в газетах обеспечит всем сотрудникам посольств и миссий уважение, которое хочет соблюдать по отношению к союзникам вторая Революция. Затем они рассказывают о своих успехах. Весь петроградский гарнизон на их стороне, за исключением нескольких сотен казаков, юнкеров и женщин35. Все административные органы в их руках. Временное правительство в осаде в Зимнем дворце. Его могли бы давно арестовать, если бы Ревком хотел прибегнуть к насилию, но нужно, чтобы вторая Революция не пролила ни единой капли крови. Прекрасные надежды, которые трудно осуществить.

Завтра перед Съездом Советов будет изложена программа правительства большевиков, которое будет сформировано немедленно.

Важнейшие пункты программы момента следующие:

  • предложение воюющим народам перемирия, которое позволит начать переговоры о заключении демократического и справедливого мира;

  • отмена крупной земельной собственности и передача земли крестьянам в соответствии с процедурой, которую установят местные сельские комитеты и Учредительное собрание; оно будет созвано 12 ноября(?)36;

  • рабочий контроль за производством и распределением продуктов;

  • банковская монополия;

  • отмена смертной казни на фронте.

Каким будет новый кабинет? Без сомнений, исключительно большевистским. Кадеты, меньшевики, стоявшие у власти, потерпели крах. Трудящиеся сами обеспечат теперь полную победу демократии.

Возвращаюсь с известиями в миссию, затем вновь иду в Смольный. На площади перед Зимним дворцом сильная перестрелка. Решился ли уже комитет на вооруженную борьбу?

Большевики все более воодушевляются. Меньшевики, кое-кто из них по крайней мере, ходят мрачные. Им не доверяют. Они не знают на что решиться. Поистине среди всех этих революционеров лишь большевики, инициативные и дерзостные, похожи на людей дела.

Присутствую на части ночного заседания исполнительного комитета Советов рабочих и солдатских депутатов. Страшный шум. Подавляющее большинство — у большевиков. Возвращаюсь к себе в четыре утра и сажусь писать эти строки. Буду вести этот дневник каждый день. Неизвестно, что может случиться. Не знаю, кстати, будут ли вам сколько-нибудь интересны торопливые записи, полные личных впечатлений, которые и дойдут-то к вам много позже телеграмм.

Как жаль, что не могу связаться с вами по телеграфу!

 

Петроград. 26 окт. (8 нояб.)

Дорогой друг,

Второй день восстания. Сегодня утром, идя в миссию, видел, как вытащили из Мойки тело генерала Туманова, помощника военного министра. Солдаты арестовали его этой ночью, а потом закололи штыками. Тело со смехом погрузили на низкую телегу, устроили там в нелепой позе и повезли в морг.

Хорошие новости для большевиков. Зимний дворец был обстрелян из пушек, взят, затем разграблен. Все предметы искусств, мебель, ковры, картины варварски разрушены37. Женский батальон, оборонявший дворец, взят в плен и отведен в казарму, где несчастные, как говорят, были зверски изнасилованы38. Многие из них — девушки из буржуазных семей. Большинство членов Временного правительства арестованы. Керенский бежал. Армия в руках революционеров. Полки, вызванные Временным правительством, один за другим переходят на сторону большевиков.

Однако в Петрограде уже формируется антибольшевистское движение. Опираясь на городскую думу, Временный совет, исполкомы Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, фракции социал-революционеров, социал-демократов и народных социалистов осуждают преступную акцию и формируют Комитет общественного спасения для защиты родины и революции39.

Но на какие народные силы будет опираться этот комитет, почти все члены которого ранее продемонстрировали свое безволие в борьбе с очень сильной организацией восставших, презираемых буржуа, но искренне поддерживаемых рабочим населением? Я видел Нуланса40 и Пати этим утром. Наши официальные круги, похоже, решительно недооценивают значение могучей и организованной акции большевиков. Главное, на мой взгляд, не понимают до какой степени эта акция соответствует общему настроению. Я писал вам по приезде. Из 100 русских 80 — откровенные большевики, остальные 20 — большевики стыдливые. Много надежд возлагают на казачьи войска. Но достаточно ли они многочисленны и не будут ли они уничтожены в ходе восстания? Договорено с посольством и миссией, что я буду внимательно следить за событиями в Смольном, поскольку мне выпал исключительный шанс — я не смею пока писать часто — быть принятым большевиками как товарищ. Вчера я не увидел в Смольном ни одного француза, даже из прессы, тогда как в зале съезда была дюжина английских и американских журналистов. Мы все поем победные гимны.

Вновь встречался с руководителями восстания. Познакомился с Лениным и Троцким.

Заседание съезда, который должен был начаться в 2 началось только в 9 часов. До этого различные фракции, которые не отказались в знак протеста против тактики государственных переворотов участвовать в его работе, собрались для обсуждения своего участия в новом правительстве. Мне сказали, что большевики, не согласившись идти на уступки меньшевикам, будут вынуждены формировать свое правительство в одиночку. Троцкий с легким сердцем принимает такую ответственность, но Ленин вскипает: «Изолируя нас, вы нас обрекаете на самоубийство!» Этот новый раскол в революционных силах безусловно поколеблет и без того обеспокоенное общественное мнение и усилит движение протеста, которое яростно поддерживают такие газеты, как «Дело народа»41 и «Новая жизнь»42. Последняя продолжает, однако, настаивать на соглашении во избежание краха революции.

И вот перед переполненным залом Ленин, которому устроили грандиозную овацию, читает, потом комментирует обращение к народам и правительствам всех воюющих стран и проект закона об аграрной реформе. Его выступление то и дело прерывается яростными аплодисментами. Возможно ли, чтобы людей, способных на такой энтузиазм, считали окончательно вышедшими из боя? После воззвания о мире все присутствующие — сосредоточенно и с воодушевлением — поют «Интернационал», потом похоронный марш, в память о погибших за революцию.

Перерыв на час… в час ночи. Я долго интервьюирую Троцкого, которого вот-вот изберут министром, вернее, народным комиссаром по иностранным делам.

Primo: Его мнение о восстании?

  • В революции невозможно предвидеть все, но шансы на успех очень велики. Подготовка была тщательной. Она охватила всю территорию России, где были созданы тысячи комитетов. Армия в подавляющем большинстве отныне на нашей стороне. Крестьянские массы привлекает передача им земель крупных землевладельцев. Опираясь на эти два элемента, революция должна победить. Чтобы прогнать стоявших у власти посредственных и мягкотелых людей, достаточно было махнуть метлой. Эти люди окончательно потеряли доверие демократии. Конечно, отсутствие меньшевиков достойно сожаления. Но они повели себя слишком большими гурманами. К тому же мы попытаемся понемногу вновь привлечь их на свою сторону. Программа, предложенная большевиками, по сути такова, что к ней должны последовательно присоединиться все левые партии, Керенский и тот в своей последней речи (24 октября) изложил ее основные положения.

Досадно, что Керенский не был арестован позавчера, когда это легко было сделать. Этот полудурок, при поддержке Савинкова и Каледина, может затеять возню, которую легко пресечь, но она продлит кризис.

Secundo: Какие надежды связывает Троцкий, с обращением к народам о мире?

  • Несмотря на то, что правительства будут пытаться скрыть факт этого обращения или извратить его дух, оно не замедлит стать известным всем. Уже сейчас готовятся несколько миллионов листовок с этим обращением и призывом к немецким трудящимся начать восстание; листовки будут разбросаны самолетами на линии фронта и в тылу противника. Воззвание должно произвести большой эффект среди демократов, особенно во Франции, Италии и Германии. Без сомнения, сильное давление будет оказано на правительства пролетариатом соответствующих стран с целью добиться пересмотра целей войны и начала мирных переговоров. Троцкий никак не рассчитывает на Соединенные Штаты, еще меньше на Англию, чьей позиции он сильно опасается. Он не надеется на немедленную революцию ни в Германии, ни где бы то ни было еще. Тем не менее социальная революция, подчинение капитализма контролю трудящихся — вот единственная существенная цель в войне, цель, какую можно предложить всем народам. Она сама по себе уже подготовит окончательное уничтожение экономического империализма и приход социализма. Вместе с тем сейчас уникальный момент для того, чтобы осуществить эти великие перемены. После войны будет поздно. Если народы не воспользуются этим случаем, чтобы добиться освобождения, они будут обречены на те же страдания, те же несчастья, что и до войны. Таким образом, нужно понимать, что вторая русская революция — революция социальная и что она любыми средствами попытается поставить в революционную ситуацию все европейские страны. Ко многим правительствам Троцкий не питает никакого доверия. Он отзывается о них не иначе как с презрением и отвращением. Точно так же, как и прусских мелкопоместных дворян, он ненавидит крупную французскую и английскую буржуазию. Он преклоняется перед чистым французским гением, но презирает наших невежественных политиков. Он сохранил самые плохие воспоминания о Мальви43, который изгнал его из Франции в прошлом году. Естественно, это говорит в нем обида.

Итак, он верит не в немедленную революцию в Германии, но в выступления, забастовки немцев — народа, наиболее измученного войной, погибающего от голода. Западные товарищи недостаточно понимают, что долг революционной России — поддержать, влить новую струю в борьбу пролетариев за мир.

Троцкий уверен, что германское правительство, несмотря на давление социал-демократии, не примет предложения о перемирии на мирных условиях, выдвигаемых русской революцией: без аннексий, без контрибуций, предоставление народам права на самоопределение. Гогенцоллерны44 не пойдут на то, чтобы подписать себе смертный приговор.

Если Германия отказывается, что тогда?

Тогда мы объявляем революционную войну, священную войну, ведущуюся не на принципах национальной обороны, а на принципах обороны интернациональной, социальной революции. Мы добьемся от наших солдат военных усилий, которых русские правительства, включая царизм, не сумели потребовать от армии, добьемся, доказав им (после того, как обеспечим пересмотр союзниками целей войны, честно и энергично поведем дело к началу переговоров о мире на основах, приемлемых для всех социалистов), что отныне они сражаются не за английский или французский империализм, но против немецкого империализма и за мир всему миру.

Троцкий не строит иллюзий. Русская армия измотана, обескровлена, хочет мира, и большевики, выдвинув эти цели, скорее добьются их осуществления, чем Керенский со своим разгильдяйством или Савинков и Каледин45 — со своими нагайками.

Tertio: Но вы обещали хлеб?

  • Мы обещали не хлеба, но только порядок в снабжении продовольствием и на транспорте. Мы осуществим это, с одной стороны, посредством контроля за производством и обращением продуктов, с другой — при поддержке сильного союза железнодорожников, чей крайне серьезный проект по интенсивному использованию подвижного состава мы примем.

Крестьяне, которым мы передадим землю, дадут нам зерно, которое они до этого прятали в амбарах. А главное — мы подготовимся к будущему урожаю. В этом году из-за нехватки орудий земледелия, которые более и не импортируются, и не производятся в России, урожай был недостаточным. Обязав промышленников организовываться в тресты, мы смогли бы интенсифицировать производство и передать для изготовления сельхозмашин часть заводов, работающих на войну. Таким способом страна получит плуги; землеобрабатывающих орудий сегодня решительно недостаточно.

…Я резюмирую то, что мне говорил Троцкий, а говорил он, кстати, то, о чем я слышал и от других большевиков.

На съезде меня поразило хладнокровие, прямота, отсутствие всякой риторики в выступлениях Ленина, Троцкого, Каменева, которые могут увлечь аудиторию, зарядив ее самым горячим энтузиазмом, и при этом никак не выдавать своего волнения.

Признаюсь, что несмотря на обвинения, выдвинутые против них, несмотря на большую вероятность того, что эти предположения верны, несмотря на доказательства, которые, как говорят, собраны против них, хотя мне они не известны, я с трудом допускаю, что такие люди, как они, многим пожертвовавшие во имя революционных убеждений, может быть, стоящие на пороге осуществления своего идеала и входящие в историю через парадный вход, могут опуститься до того, чтобы быть агентами Германии. Конечно, среди большевиков могут оказаться предатели, провокаторы. В какой оппозиционной партии, в какой пацифистской группировке их нет? То, что их лидеры какими-то подозрительными путями получали деньги, — возможно. Но то, что они сознательно служили интересам Германии против интересов русской революции, — в это я не верю. Но эта тема заведет меня в слишком долгие рассуждения, а я не должен забывать, что мои политические функции — дело второстепенное. Я должен заниматься платиной и спиртом.

 

 

Петроград. 27 окт. (9 нояб.)

Дорогой друг,

В союзнических и петроградских буржуазных кругах вновь пробудилась надежда на то, что восстание будет быстро подавлено.

Порядок большевики обеспечивают безукоризненный. Однако вести всё поступают — разные и противоречивые.

Керенский во главе значительных сил якобы движется на Петроград. Восставшие, посланные остановить Керенского, как говорят, разбиты и перешли на его сторону. Рассчитывают, что министр-председатель будет здесь уже вечером. Большевики дрогнули. Ленин и Троцкий якобы исчезли. Тем не менее я их видел днем в Смольном. Там по-прежнему толпа, но она уже не столь радостна, более озадачена. Трудное время.

Что следует ждать от завтрашнего дня?

В известных вам кругах мнения не отличаются разнообразием. Все жаждут победы Керенского и Савинкова. От последнего ждут безжалостной расправы над большевиками.

Позвольте мне высказать по этому поводу свои сомнения. Предположим, что большевики потерпят поражение и будут расстреляны. Гипотеза, на мой взгляд, кстати, сомнительная. Что произойдет потом?

Будет ли уничтожение Ленина, Троцкого и других руководителей-большевиков означать уничтожение большевизма, то есть если брать большевизм в его самом простом выражении — стремлении к миру?

На какие реальные силы обопрутся Керенский, Савинков, Каледин и т. д… чтобы убедить армию продолжать против ее желания то, что Людовик Нодо46 столь образно называет обезноживанием Европы? Речь идет уже не об отдельных проявлениях недовольства, неподчинения, подобных тем, что удалось подавить этой весной в некоторых французских частях. Все отмечают, что жажда скорейшего мира подорвала боевой дух почти во всех русских полках. Ни Савинков, ни Каледин не дадут армии того, чего ей не хватает, — новых разумных оснований продолжать войну. Они получат в свои руки армию, находящуюся в плачевном состоянии, в каком она была накануне восстания, да что там — в худшем. Ибо восстание состоялось. Оно обещало землю, пересмотр целей в войне, начало мирных переговоров.

Сколько пробудившихся надежд! Или завтрашнее правительство выполнит свои обещания и таким образом станет большевистским, или же оно их отметет, и вы представляете, в какую пропасть нового отчаяния погрузятся солдаты и какова будет реакция правительства? Расстрелы? Но скольких для этого придется расстрелять? И кто согласится расстреливать?

Я обещал высказывать свое мнение, как оно есть. И я высказываю вам его тем охотнее, что не являюсь здесь официальным корреспондентом, но просто свидетелем, который, к несчастью, вынужден заниматься отнюдь не любованием революцией. Вы в Париже получите другие доклады, подписанные более авторитетными и разбирающимися в российских делах людьми, чем я. Мое мнение к тому же столь антигосударственно и наивно, что возмущает или заставляет смеяться всех французов, которые хотя бы немного знают Россию.

Мне же не хочется смеяться, когда я вижу, как союзники нелепейшим образом разыгрывают битых тузов — таких, как Керенский, Савинков, Каледин и т. д., — у которых нет ни популярности, ни реальной силы. Мне кажется, что нужно не иметь никакого понятия о политике или даже просто здравого смысла, чтобы компрометировать себя, поддерживая этих людей, и не замечать, что они уже ничего собой не представляют и что за ними — лишь несколько богатых вдов, буржуа и функционеров. Лучшие силы интеллигенции, рабочие, солдаты отвернулись от них. Чтобы убедиться в этом, достаточно взглянуть на размах движения левых сил, который различные социалистические фракции впрямую связывают с большевиками.

Сколько французов скомпрометировали себя здесь своим благосклонным отношением к Корнилову47! Этот урок им не пошел впрок! Теперь те же роют пропасть между собой и подлинной русской демократией, потому что не понимают, что их кумиры пали и что, как бы они ни пытались поставить их на ноги, те не вырвут победу, которая рано или поздно должна достаться большевикам.

Я не большевик. Я вижу, сколь велико зло, принесенное России демагогической пропагандой большевиков. Я вижу даже, что можно было сделать и что не было сделано, чтобы отсрочить их выступление, разделить его, отвести его. Сегодня же большевизм — это факт. Я его констатирую. Он — сила, которой, на мой взгляд, никакая другая сила в России не может противостоять. Речь идет о том, чтобы выяснить, может ли эта сила быть использована на общие цели, преследуемые Антантой и революцией. Болезнь налицо. Она глубока и, без сомнений, неизлечима. Но, как и Верховный, бывший и, может быть, будущий военный министр, я думаю, что вирус большевиков может быть излечен большевиками же и ими одними.

«Армия, — говорил Верховский48, — громко требует мира. Ее боеспособность поднимет только то правительство, которое активно проявит свое стремление к миру и решит, что если оно и продолжит войну, то только потому, что противник отказался от предложенного во всеуслышанье демократического мира».

Я уже писал вам, и не раз, что рассчитывать на возобновление активных военных действий на этом фронте — значит рисковать сильно разочароваться. Но большевистская партия, на мой взгляд, имеет больше возможностей заставить солдат сосредоточить все их усилия — если этой разложившейся армии все же придется сражаться, несмотря на то, что силы у нее на это не хватит.

Мне показывали в Смольном (не думайте, что меня там обратили в их веру) телеграммы с фронта, в которых военные комитеты заверяют, что если мир, предложенный большевиками, будет отклонен Германией, война должна продолжаться до победы.

Красивые слова, скажете вы. Тем не менее это единственная партия, которая сегодня может похвастаться такими решительными уверениями.

Резюмируя это длинное и бессвязное письмо, я заключаю, что с военной точки зрения, — единственной, с которой я могу рассматривать события, — уничтожение лидеров-большевиков не уничтожит большевизма и что сильная власть, сильная на самом деле лишь несколькими слабыми личностями, не сможет, следуя логике, улучшить моральный дух армии, который ему придется предварительно погасить.

Россия находится в состоянии революционной демократии. Огромное большинство в армии и, может быть, в массе рабочих и крестьян идет за большевиками. Это большинство должно, естественно, стремиться к осуществлению своих желаний. Опасно слишком его придерживать, и западные демократии покроют себя позором, если попытаются подавить это великое движение идеологов.

Вместо того чтобы препятствовать созданию с трудом намечающейся сегодня коалиции меньшевиков и большевиков, представители союзников должны, отказавшись от своих старых химер, позволить социалистическому блоку создать народное правительство. Вам, безусловно, небезызвестно, как глубоко меняются с приходом к власти самые горячие идеологи — после столкновения их с реальностью, осознания ими неминуемой ответственности. Прочитанное на свежую голову обращение к народам, как считают все те, кто на месте следит за политикой большевиков, значительно смягчает те демагогические заявления, которые именно до последнего времени и ставили в вину большевикам. Все меньшевики, по сути, готовы его подписать, и новая программа правительства должна, даже если большевиков из правительства исключат, содержать основные пункты этого обращения.

С другой стороны, предполагают, что Троцкий и Ленин, придя к власти, но находясь в окружении Чернова, Дана и некоторых пораженцев, очень скоро могли бы сделать те несколько шагов, которые еще отделяют их от возможного, то есть от реальности. Как бы там ни было, только они — и это главное — могут совершить эту революцию и при этом не вызвать гнева масс, которых они зовут к миру и которых только они смогут удержать на фронте.

Однако все эти умопостроения рассыпятся в прах, если обнаружится, как убеждают сведущие люди, что Троцкий и Ленин — предатели и держали у себя в кармане мирный договор, подготовленный вместе с немцами…

Как долго продержится большевистское правительство? Мы находимся в разгаре революции и, хотя об этом часто тоже забывают, на четвертом году войны. Грозит голод. На пороге зима. Вот те обстоятельства, которые очень быстро могут подорвать силы самых умелых политиков и еще быстрее — умных, но горячих и порывистых идеологов, как те, о которых я только что говорил. Однако, полагаю, что несколько месяцев, пусть даже несколько недель, относительного порядка накануне неизбежных анархии и реакции будут на пользу союзникам и России.

 

Петроград. 28 окт. (10 нояб.)

Дорогой друг,

Новостей по-прежнему изобилие. Керенский, утверждают, одержал сокрушительную победу в Царском Селе. Его войска будто бы на подступах к городу. Большая часть меньшевиков отказывается участвовать в большевистском правительстве. Их оппозиция становится активной, и похоже, что она — на радость официальным кругам, которые, по-моему, продолжают ничего не понимать в этой ситуации и добьются того, что к союзным державам усилится отношение недоверия и враждебности.

На улице вновь стреляют. Снова утверждают — так им хочется в это верить, — что Ленин и Троцкий бежали. Смольный, почти оставленный большевиками, якобы будут штурмовать войска Комитета общественного спасения. Ночью пошел в Смольный. Никаких сил Комитета общественного спасения не видно. Солдаты- большевики и красногвардейцы на своих постах. С трудом прохожу через 5 или 6 заслонов и еще вынужден 2 часа вести переговоры, несмотря на то, что у меня в Смольный постоянный пропуск. Пропускают, действительно, только членов Военно-революционного совета. Мое терпение вознаграждается. Вхожу в институт. Уже не чувствуется ни триумфа, ни беспокойства, — ожидание, напряжение и — должен признать — решимость.

После вестибюльной сутолоки солдат, вооруженных товарищей с серьезными лицами, — длинные темные и пустые коридоры. Как жалко, что у меня нет ни времени, ни таланта, чтобы подробнее описать эту атмосферу! Четверо красногвардейцев с примкнутыми штыками окружают меня и ведут на третий этаж, где в полутемном зале сквозь сизый дым различаю безмолвно сидящих человек 30 солдат при оружии. Встречают меня холодно. Становится не по себе. В голове нелепая мысль, что меня взяли в качестве заложника. Через деревянную перегородку слышатся голоса. Открывается дверь. Подходит офицер, представляется: Крыленко, министр, вернее, народный комиссар по военным делам. Невысокий, живой, седеющий. Стальные глаза. Он заметно удивлен моему появлению, но идет звать Троцкого. Дверь соседней комнаты, откуда доносятся голоса, остается открытой. В глубине за столом из светлого дерева под маленькой лампой вполголоса беседуют несколько человек. Длинные волосы, усталые и воодушевленные лица…

Троцкий подходит ко мне, спокойный, по-товарищески любезный, насколько может быть любезным этот холодный, сугубо умственный человек, откровенно враждебный к антибольшевикам, которых, по его мнению, я здесь представляю. Я знаю, что он запрашивал обо мне сведения. Но так как я веду себя очень благоразумно с самого приезда сюда, я ничего не опасаюсь и, конечно, не в обиде на него. Мы беседуем пять минут в присутствии Крыленко. Как всегда очень спокойно и трезво Троцкий излагает мне ситуацию, по крайней мере, то, что он считает нужным мне сообщить. Я рассказываю ему о слухах про неудачу восстания и скором разгроме восставших. Он меня вежливо успокаивает. Ему известно о поражении в Царском Селе. У Керенского было четыре тысячи казаков, несколько артиллерийских подразделений: «25-го наши войска победили без боя. На радостях они решили, что могут теперь вообще отложить оружие в сторону. Вчерашний урок заставит их понять, что необходимо взять его в руки вновь. На всех участках фронта полки, целые дивизии предлагают сражаться на нашей стороне. Этой ночью продвижение Керенского на Петроград будет приостановлено красногвардейцами, отправленными сегодня вечером. Завтра его остановят артиллерией, которую мы только что получили. Через несколько дней он будет окружен большевистскими войсками, двигающимися с Северного фронта, и принужден сдаться, бежать или погибнуть».

Троцкий также не опасается выступлений, которые начали Каледин и его казаки на юге России. После Керенского примутся за Каледина. К тому же большевистская пропаганда, вероятно, разгонит его казаков без единого залпа.

Больше всего Троцкого беспокоит политическое положение в стране. Меньшевики что-то замышляют. Они потерпят поражение, но чтобы избежать новых попыток антибольшевистских мятежей, необходимо будет прибегнуть к безжалостному их подавлению, что усилит разрыв между революционными силами. Я писал, что Троцкий хочет в полной мере осуществить социальную революцию, ту, от которой, по сути, открещивался Керенский и его коллеги и которую хотели оттянуть люди «вроде Дана и Гоца49, теперь столь подло организовавшие кампанию против большевизма и столь глупо — против революции». Но Троцкий понимает, что если сегодня, для того чтобы воевать, достаточно рук, то завтра, чтобы сохранить власть, — необходимы головы. Таким образом, большевики должны заручиться поддержкой, помимо народных сил, — сил интеллигенции из различных социалистических фракций. Поэтому они принимают коалицию. Но не поздно ли уже? Ночью город вновь выглядел по-военному: патрули, красногвардейцы на перекрестках, баррикады, броневики.

 

Петроград. 29 окт. (11 нояб.)

Дорогой друг,

А слухи — и правдоподобные, и сомнительные — по-прежнему ходят по городу. Все хотят знать, почему Керенский, чьи войска стоят у ворот города со вчерашнего дня, откладывает наступление. Он разочаровывает и возмущает своих последних поклонников. Его популярность катастрофически падает. Подозревают, что этот сентиментальный, нерешительный болтун по-прежнему занят разговором, колеблется и договаривается с врагами, то есть с большевиками. Тем не менее все считают, что поражение восставших близко. Возобновились перестрелки. Отряды большевиков якобы дают себя разоружить и трусливо бегут от молодых юнкеров, собранных Комитетом общественного спасения. Юнкера отбили за утро несколько административных зданий, в том числе центральный телефонный узел на Морской, в двух шагах от Французского института, в сотне метров от миссии.

У меня обедал Людовик Нодо. Обыкновенно мрачный, сегодня он — как с похорон. Он считает, что «для нас все кончено!» Он не верит ни в Керенского, ни в средства Савинкова-Каледина. Он предрекает разложение, растущую анархию, голод, погромы. Неприятный сосед за столом. Он полагает, в той незначительной мере, в какой он позволяет себе вообще во что-то верить, что трагический опыт свободы, который только что осуществила Россия, бросит ее вскоре вновь в руки диктатора. Но, как и я, он считает, что было бы безумством искусственно создавать условия для этого движения назад.

Больше всего он боится глупости, из-за которой союзники могут, бросив Россию, позволить ей вести переговоры с Германией, которая не упустит случая поживиться за ее счет продуктами и людьми (я уверен, что за несколько месяцев немцы смогут организовать против нас те несколько сотен тысяч солдат, которых мы не сумели поднять против них), либо сами заключат — в ущерб России — мир, в результате чего Россия отдалится от нас и бросится к Германии, которой русские правящие классы мечтали бы себя вручить.

Нодо живо интересует моя идея гомеопатического излечения, а вернее — возможного смягчения большевистской болезни с помощью большевиков. Я не колеблюсь изложить ее, тем более что Нодо считается человеком, судящим здраво о российских вопросах. Он говорит, что обдумает мою точку зрения. Кстати, со вчерашнего дня и улыбки, и возмущение, с которыми встречали мои аргументы, поутихли, и у меня уже появилось несколько ценных сообщников, которые понимают, что каким бы неприятным ни было лекарство, и каким бы неэффективным оно ни казалось, его нужно принять, поскольку другого — нет. Я добирался до миссии в самый разгар боя. Впрочем, это было не очень опасно. Стреляют отовсюду. По улицам носятся броневики, стреляя неизвестно почему и неизвестно по кому. От Гороховой до миссии я бежал метров сто за одной такой машиной, вооруженной пулеметом и двумя ружьями, за щитками яростно сверкали глаза солдат, а стволы два-три раза целились мне в грудь. Мне не хватило смелости нырнуть в подъезд, как это делали другие, более привычные, чем я, к таким упражнениям, и я пережил крайне неприятную минуту.

Под нашими окнами убиты четыре юнкера, четыре красивых шестнадцатилетних парня. Большевики оставляют трупы на месте, но собираются снять с них сапоги. Мы вынуждены вмешаться. На улице Гоголя, на углу Гороховой, большой отряд большевиков сражается с юнкерами, защищающими телефонную станцию. К вечеру большевики штурмом берут здание. Узнаю из неофициальных источников, что с утра убито 400 или 500 юнкеров. Часть вечера я провел у Дестре50, бельгийского посланника. Он тоже считает своевременным и необходимым установление отношений с коалицией меньшевиков-большевиков. Как и я, но куда откровеннее, он удивляется тому, что до и во время восстания союзники игнорировали большевиков, или, вернее, знали об их действиях лишь по информации из полиции. Он сожалеет, что некоторые западные социалисты не поддерживают постоянных контактов с теми кругами, куда, очевидно, еще не могут быть вхожи официальные лица и куда не будут допущены ни реакционеры, ни даже умеренные. Повторяю: с 25 октября я не видел в Смольном ни одного француза — ни журналиста, ни кого бы то ни было еще, а с позавчера, похоже, я — единственный иностранец, который допущен в штаб восстания.

А как союзникам было нужно владеть точной информацией и уже давно наблюдать — день за днем — на месте за действиями этих людей: предателей — перекупать или уничтожать, безумцев — изолировать, мечтателей — опускать на землю.

Но они ничего не захотели, или ничего не сумели сделать. Чтобы не казаться чересчур пристрастным, скажу, что наша деятельность, если угодно, не видна ни в том, как она ведется, ни по своим результатам.

Когда я прибыл сюда месяц назад, мне настоятельно рекомендовали избегать Дана и Чернова, к которым у меня были письма, поскольку они-де слишком красные и слишком темные люди. Через несколько дней, еще до того даже, как я выбрал время с ними встретиться, они были почти «дисквалифицированы», потому что они превратились в слишком розовых и слишком слабых.

Мы не умеем предвидеть.

Сколько неуместной критики, подумайте вы, из уст новичка в Петрограде, который к тому же должен только смотреть и молчать! Мне хотелось бы, чтобы меня никто не слышал. И если я не говорю вам большего, то потому, что знаю, что мои письма не попадают к вам напрямую.

 

 

Петроград. 30 окт. (12 нояб.)

Дорогой друг,

Сегодня произошло жестокое столкновение между войсками Керенского и большевиками. Ничего не ясно, но Троцкий говорил мне сегодня вечером, что он все больше и больше уверен в победе. Керенский отступает под натиском латышских полков, лучших частей большевиков, только что пришедших на помощь восставшим. Скоро он будет окружен и сдастся.

После вчерашних кровопролитных боев в Петрограде установилась спокойная обстановка, порядок поддерживают многочисленные отряды большевиков, вновь патрулирующие город. Следует признать, что, не считая отдельных частных случаев, общественный порядок обеспечивается лучше, чем до восстания. Число грабежей значительно снизилось. Комитет общественного спасения после своего поражения развалился. Очевидно, что он ошибся, рассчитывая на усталость красногвардейцев и антибольшевистские настроения населения.

Чуть раньше гражданка Коллонтай51, министр государственного призрения, сообщила, какова тяжесть политического кризиса.

Мощный профсоюз железнодорожников, хозяин путей сообщения, овладение которыми только и может обеспечить победу новому правительству, каким бы оно ни было, пытается привести большевиков и меньшевиков к взаимным уступкам, что позволит создать правительство социалистического единства. Каменев верит в возможность создания кабинета Чернова, куда вошли бы четыре большевика, четыре оборонца и два интернационалиста. Из бесед у меня сложилось впечатление, что Ленин и Троцкий были бы готовы вообще отказаться от постов, чтобы сохранить за собой полную свободу действий и критики и суметь избежать ответственности, бремени которой они уже опасаются. Я знаю, что в союзнических кругах делаются попытки исключить их из формирующегося правительства. У меня не хватает сведений, чтобы дать оценку тем доводам морального порядка, смысл и сущность которых сводится к исключению из правительства двух крупных лидеров большевиков. Но кажется очевидным и — с политической точки зрения — здравым, что ввести их в правительство было бы мудрым решением. Ясно, что они будут бесконечно менее опасными в правительстве, чем вне его. Если в кабинет войдут большевики только второго плана, и если это решение не осуществится, и если наступит в скором времени продовольственный кризис (хлеб, уголь и т. д.) — Троцкий и Ленин, оставаясь вне правительства, сохранят весь свой авторитет в массах и смогут возглавить новое выступление.

В газете Горького напечатано, что правительственным войскам, сражавшимся с большевиками в Москве (более тысячи убитых), помогали французские солдаты. Помимо того, ходит слух, что в Петрограде в воскресенье в броневике, стрелявшем по большевикам, был захвачен французский офицер. Нет необходимости говорить о том, какой досадный эффект произвело бы здесь французское вмешательство во внутреннюю политику, если бы таковое действительно произошло. Меня просили в посольстве сходить в Смольный. Троцкий ничего точно не знает. Он обещал направить сегодня же вечером в Москву представителя. О результатах он сразу же сообщит. Он сказал мне, что уверен в совершенной порядочности французского командования в таких делах. Ясно тем не менее, что подобные шутки могут дорого стоить союзническим миссиям, французской колонии и Франции.

 

 

Петроград. 31 окт. (13 нояб.)

Дорогой друг,

На улицах полнейшее спокойствие. Невероятно, что всю кровавую неделю, благодаря железной руке и организованности большевиков, городские службы (трамвай, телефон, телеграф, почта, транспорт и т. д.) не прекращали нормальную работу. Никогда еще порядок не был так хорошо обеспечен.

Практически единственные, кто бойкотирует порядок — администрация и буржуазия. Министерства пустые. Но Троцкий неумолимо заставит их выполнять свои обязанности, как только Керенский капитулирует, а это произойдет, без сомнения, уже через несколько часов. А принятые в провинции меры, когда они принесут свои результаты, докажут всем, что большевистское восстание способно сломить любое сопротивление.

Воскресенье дорого обошлось обеим сторонам. Говорят, более двух тысяч убитых в Петрограде. Еще больше — в Москве, где продолжаются невероятно жестокие бои. Якобы разгромлены винные склады. Банды пьяных воров, подонков из пригородов грабят, жгут, убивают, пока бывшие правительственные войска и большевики дерутся между собой.

В городе вопреки всему продолжают верить в поражение большевиков. Фракционная борьба довела до отчаяния самых безразличных. Меньшевики, поддерживаемые умеренными и правыми партиями, выражают свое негодование… тем, что не добились успеха. Они не протянут руку навстречу окровавленной руке убийц. На что восставшие отвечают, что именно меньшевики организовали в воскресенье этот мятеж, что на них одних ляжет вина за пролитую кровь, что умеренные партии, открыто призывавшие к расправе над большевиками, не устыдились бы расцеловать обагренные кровью большевиков руки Керенскому, Савинкову и Каледину, и что к тому же большевики достаточно сильны, чтобы обойтись сегодня без той поддержки, которой они добивались вчера, и за что над ними потешались.

Все это я предвидел и потому уже пять дней кряду взываю к согласию между меньшевиками и большевиками. Сегодня мы от этого дня далеки. Признаки конфликта между двумя партиями все очевиднее. Коалиция отныне будет трудной, и чтобы ее укрепить, потребуется много времени.

С каждым днем кризис подталкивает Россию к пропасти и позволяет противнику собирать все более значительные силы на Западном фронте. Такой взгляд на события, похоже, не интересует ни одного русского: ни большевика, ни меньшевика, ни реакционера.

Я сопровождал вчера Луначарского, правого большевика, министра, вернее, наркома народного просвещения, к Дестре. Живо интересующийся делами в России, посланник Бельгии просил меня устроить ему встречу с Троцким, который возглавляет восстание, являясь его стальной душой, Ленин же более его теоретик.

Чтобы не терять времени, я договорился о встрече сегодня на вечер. Вот я и стал представителем дипломатии в Смольном. Дай-то Бог, чтобы наши господа решились поскорее, хотя бы через третьих лиц, повернуться в эту сторону.

Они бы поняли, не сомневаюсь, что вместо того, чтобы провоцировать Керенского на неумелое сопротивление, уместнее было бы дать этому несчастному, тем более что к тому его подталкивал его врожденный оппортунизм, сползти к этой новой партии, за которой он видел непрестанно возрастающую популярность.

Легко пророчествовать задним числом, что-де неизбежного можно было бы избежать. Я искренне верю, что, умело маневрируя, возможно было «сэкономить» на восстании и оставить большевиков без основной части их армии. Я еще больше уверен сегодня, что можно было избежать и справедливого негодования восставших, если бы нами не была избрана глупая позиция, направленная против них.

Дестре, кажется, это быстро понял.

В Смольном вновь установилась атмосфера первых дней восстания. Охрана не очень строгая, в коридорах оживление, яркий свет. Идут заседания Петроградского Совета. Троцкий принимает нас как победитель. Меньшевики деморализованы после своего позавчерашнего поражения. Керенский обречен. Кремль в осаде и скоро капитулирует. Провинция сдается шаг за шагом. Единственные безрадостные вести — с юга. Но Каледин далеко, и его очередь придет. Сколько побед… на внутреннем фронте! Троцкий позже даст нам понять, что другие победы, настоящие, над общим противником еще, вероятно, будут, если мы своевременно откажемся от скрытой оппозиции и если примем соответствующую политику сотрудничества, которую наши демократии обязаны предложить революционной России.

Ни следа от товарищеского радушия, почти дружелюбия, какое я встретил буквально накануне. Министр иностранных дел России дает аудиенцию г-ну посланнику Бельгии, который, однако, пришел сюда просто как социалист под предлогом попросить вернуть реквизированный у него автомобиль и получить кое-какие разъяснения о событиях в Москве, в которых якобы замешаны бельгийцы.

С ходу на этой первой же встрече с западной дипломатией Троцкий находит свой стиль. Стиль, однако, несколько резкий, чуть высокомерный. Настороженный, учтивый, умело уходящий от прямых ответов на затруднительные конкретные вопросы, Троцкий явно настроен не делать никаких уступок по сути и по форме, — и так в течение всех двух часов.

Только что одержанные им на внутренних фронтах, хотя и очень легкие, победы ничуть не располагают его к примирению. Большевизм очень силен. Как только своей мощью он убедит самых недоверчивых в том, что прочно стоит на ногах, — кабинет сложится сам, и меньшевики либо подчинятся ему, либо останутся за дверью, опозоренные и бессильные что-либо сделать.

Троцкий хочет восстановить в Петрограде нормальную жизнь. Он собирается принять самые жесткие меры, чтобы заставить служащих, коммерсантов и т. д., — тех, кто пока еще противодействует большевикам своей бездеятельностью, — выполнять свои обязанности.

Он также убежден, что сумеет если не преодолеть, то по крайней мере, облегчить трагические последствия продовольственного кризиса, всю ответственность за который должны нести предыдущие правительства.

Затем Троцкий переходит к общеполитическим вопросам. Он не отрицает, что победа германского империализма — смертельная опасность для демократии. В ответ на щедрую похвалу, которую Дестре высказал в адрес Франции, Троцкий обрушивается на нас, потом на все правительства — и союзников, и противника.

Я резюмирую только то, что он записывает нам в пассив. По отношению к нашим противникам он не был таким обходительным, он был просто более лаконичным. Да, он любит французский народ больше других. Но какой сарказм по адресу руководителей-социалистов! Какое презрение к нашей эгоистической левой буржуазии, как он честил наш парламент. Большинство — деревенские лавочники и нотариусы из субпрефектур. Республиканцы и демократы — таковые исключительно до своего появления в Бурбонском дворце. Простофили, невежды, хвастуны, дрожащие перед всяким Пуанкаре52, Барту и готовые совершить величайшие глупости, чуть перед ними помашут какой-нибудь дипломатической бумагой.

Это те демократы, что в 1905 г. дали царю миллиарды, которых тому не хватало, чтобы задушить первую революцию.

Это опять же они и их ставленники восемь месяцев назад, прибегая поочередно то к уговорам, то к угрозам, использовали слабого Керенского для того, чтобы не дать русскому народу пожать плоды, которые созрели благодаря второй революции. Наконец, они же, — те, кто вчера хвалил Керенского, а завтра будут поддерживать Савинкова или Каледина, — ведут компанию, отнюдь не идейную, а грубую, клеветническую против самых честных большевиков.

Они, выродившиеся наследники великой революции, пресмыкались перед кнутом. В течение двух лет войны они сносили любые унижения, любые мерзости царизма, любые предательства прогермански настроенных кабинетов министров. Приходит русская революция, и все меняется. Эти лакеи не желают принимать во внимание тяжесть наследства, доставшегося русскому народу; продажные бездарные правящие классы все больше заглядываются на Германию. Социальный механизм, армия — все это в упадке. Предстоит огромная работа.

Не хватает материальных, интеллектуальных, моральных ресурсов. А союзнические холуи расправляют плечи. Преображаются в надменных господ, хулителей свободы. Западные демократы из кожи лезут, чтобы остановить головокружительное наступление юной социалистической демократии, слишком опасное для их капиталистических привилегий, сознательными или инстинктивными защитниками которых они являются.

Ни один русский революционер не сможет этого забыть, и горький опыт позволяет большевикам утверждать, что правящие классы любой страны безнадежно лживы, а Лига Наций, арбитраж, сокращение вооружений и т. д… — не что иное, как уловки, придуманные капиталистами с тем, чтобы удержать над пролетариатом свое отвратительное господство.

Против войны в будущем и в настоящем есть единственное средство: социальная революция, которая передаст власть в руки трудящихся. Троцкий убежден, что в России совершается социальная революция, и своими усилиями он будет продвигать ее вперед и вперед быстрыми шагами. Он понимает, что не сможет пройти весь путь до конца, но он оставит после себя след и яркий пример, которому в скором времени последует пролетариат всей Европы.

«При условии, — замечает Дестре, — что у вас будет военная сила, которая только и позволит не допустить победы Германии, означавшей бы оправдание империализма и крушение демократии».

Троцкий признает, что рабский мир поставит революцию в трудное положение, по крайней мере, на какое-то время. Победа Антанты невозможна, но он верит в то, что Центральным империям будет оказано достаточное сопротивление, хотя силы равны и обе коалиции окажутся истощенными. Несмотря на возражения Дестре, он настаивает на том, что серьезные факты позволяют ему рассчитывать, что в ходе войны в Германии начнется революция.

Как бы там ни было, но если союзники пересмотрят цели в войне и если станет очевидным, что Германия отказывается обсуждать эти новые и честные положения, тогда будет провозглашена священная война.

«Но не попытается ли Германия вас обмануть, расколоть союзников, сделав вид, что принимает ваши условия, чтобы выиграть время и нанести на западе решающий удар?»

Троцкий утверждает, что в это он не верит. Он оживляется и говорит с глубокой убежденностью, красноречиво развивая уже изложенные мною доводы, которые дают ему основания верить в новый подъем энтузиазма в русских массах, какими бы обессиленными они ни были.

Дух, живущий в русском народе, не ослаб. Его можно поднять, и Троцкий рассказывает нам о героических подвигах Красной гвардии в боях против Керенского. Он полагает, что сможет удовлетворительно решить весьма сложные проблемы технической реорганизации национальной обороны. В завершение он скромно замечает, что бесспорно, сила, которую вновь обретет армия благодаря большевизму, не позволит возродить военную державу первой величины, но он уверен, — что большевики многого добьются в этом направлении благодаря своему идейному авторитету, обеспечивающему им полное доверие народных масс, чего не сможет добиться никакая другая партия.

На Дестре беседа произвела сильное впечатление. Даже более сильное, чем он хочет показать. Он признает, что Троцкий умеет держаться, и его убежденность, кажется, искренняя и глубокая. Однако Дестре хочет видеть в нем лишь теоретика.

Этот теоретик — продержится он или нет? Вот вопрос, и если продержится по меньшей мере, как я полагаю, несколько недель, несколько месяцев, не следует ли как можно скорее войти с ним в контакт и попробовать извлечь из его усилий максимальную пользу для союзников?

Продолжение следует….

leninism.
1
Share and Enjoy:
  • Добавить ВКонтакте заметку об этой странице
  • Мой Мир
  • Facebook
  • Twitter
  • LiveJournal
  • MySpace
  • FriendFeed
  • В закладки Google
  • Google Buzz
  • Яндекс.Закладки
  • LinkedIn
  • Reddit
  • StumbleUpon
  • Technorati
  • Twitter
  • del.icio.us
  • Digg
  • БобрДобр
  • MisterWong.RU
  • Memori.ru
  • МоёМесто.ru
  • Сто закладок
Please follow and like us:

Просмотров: 192

5 1 голос
Рейтинг статьи
1+

Spread the love
  • 9
    Поделились
Previous Article
Next Article
0 комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии

Переводчик Google

поддержка

Последние сообщения на форуме

У Кремлёвской Стены Те, кто похоронен у Кремлёвской стены и в её камнях, стали часть … Читать далее
На десоветизаторов Тарусы подали … Заявление на действия депутатов гордумы Тарусы, принявших реше … Читать далее
Почему же Россию все больше тянет …… и Россия когда-то жила будущим… Почему Россию все больше тянет … Читать далее

Авторы

error

Enjoy this blog? Please spread the word :)

0
Оставьте комментарий! Напишите, что думаете по поводу статьи.x
()
x
%d такие блоггеры, как: