О взаимоотношении между индивидуальным и общественным в сфере труда и потребления

Spread the love
  • 19
    Поделились

0

О взаимоотношении между индивидуальным и общественным в сфере труда и потребления

Вопрос о развитии и смене форм мотивации труда — принципиальная экономическая проблема развития социализма. Известно, что оплата при развитом социалистическом способе производства происходит по количеству труда, причём за подсчётом количества труда (и качества труда, которое по заранее выработанным правилам сводится к количеству) стоит прямой или косвенный контроль со стороны других участников общественного разделения труда. Но с этим связаны некоторые интересные вопросы. Невозможность учесть не только количество, но и результаты труда, «монетизировать» общественный эффект и «перенести» его на систему поощрения в таких, например, сферах, как образование и здравоохранение — это одна проблема. Вытеснение материального стимулирования как гаранта возврата обмена и, следовательно, капитализма — другая. Противоречие между плановым характером экономики и произволом в отношении между количеством и качеством труда, которое может диктовать отдельный работник — третья. Последняя проблема связана со специфическим характером ожиданий и обязательств в экономике, основанной на планах. В силу этого характера не только недовыполнение достигнутых договорённостей влечёт серьёзный ущерб, не поддающийся монетизации и «перевода» на работника, а потому должно интенсивно караться за счёт морально-общественного порицания. «Перевыполнение» договорённостей зачастую тоже не несёт существенного полезного эффекта и не может премироваться — разве что в таких отраслях или в такое время, когда речь идёт о хроническом, непреодолимом в обозримом будущем дефиците. Скорее приходится говорить о существенном моральном (или материальным по форме, но моральным по существу) стимулировании скорее стабильности выполнения, чем перевыполнения — не говоря уже о вреде стимулирования посредством сдельщины, которое не только развращает социалистическое сознание, но и не вписывается в развитое непосредственно-общественное производство вообще. Дело ведь не просто в том, какое количество труда принял на себя в качестве обязательства работник, а скорее в том, как он это обязательство выполняет.

Все эти принципиальные вопросы ставят задачу постепенного перехода от материального стимулирования к другим, более подходящим формам мотивации труда — общественное моральное одобрение или порицание, честь, профессионализм, и т.д. Необходимость этих мер проявляется и при капитализме, который, однако, всеми силами старается «убежать» от подобных противоречий — вместе с подавляющим большинством из порождающих их видов производств, какое бы критическое значение для современного общества они ни имели. Ещё одной характерной чертой социализма является непрерывное обобществление и «разопосредование» характера труда, в результате чего также снижается роль оплаты по труду, возрастает (по отношению к ней) роль морального общественного принуждения. Но особенно возрастает роль сознательности по отношению к результатам труда, роль неотчуждённости от общественного эффекта, от конечного результата труда. В этом плане труд (не считая, конечно, не ограниченного рамками никакой необходимости творческого, неотделимого от отдыха/потребления/жизнедеятельности, или какого-либо другого вида труда) всё более становится похожим на труд в домашнем хозяйстве. То есть, единственным «отчуждением» как таковым здесь выступает отчуждение от необходимости вообще, как отчуждён, например, человек от уборки своей собственной ванной. Но никак не отчуждение от навязываемой обществом необходимости — что настоятельно обуславливает отказ от любой формы «стимулирования» и порицания, в том числе и морального, кроме (возможно) разве что разъясняющей (и популяризующей твою же собственную пользу) информации. Иными словами, непосредственно общественный труд, хоть он и не является свободным трудом, несёт в себе минимум отчуждения, и по степени отчуждения практически не отличается от труда в домашнем хозяйстве.

Здесь же надо учитывать и ещё одну характерную черту социализма: человек, даже если конечным субъектом его труда не является он сам — ни полностью ни частично — всё более рассматривает, тем не менее, этого «противоположного субъекта планового контракта» в некотором роде как «самого себя», то есть, видит в нём «такого же, как он сам» и обращается с ним, во многом, как со своей собственной сущностью. Эта своеобразная доля неотчуждённости, связанная со смягчением социальной (а потом и мировоззренческой) нетерпимости и существенным реальным равноправием субъектов всеобщего трудового контракта — сконструированного «в интересах всех» социалистического плана — пронизывает социалистический труд с самого начала и имеет серьёзные последствия, если не с точки зрения отмены материального стимулирования, то с точки зрения существенного смягчения того «резко негативного» и жёсткого (вплоть до маразматического) характера нормирования труда, которым отличается капитализм; и позволяет рассматривать любой труд уже с точки зрения определённой непосредственной общественности. В то же время сразу же, или по мере развития социализма, проявляют себя и некоторые виды общественного труда, не являющиеся полностью свободными или непосредственно-общественными, но, тем не менее, обладающие характерными свойствами, не только позволяющими, но и требующими экспериментов по поводу отмены, — по крайней мере материального, — стимулирования.

Данные аспекты взаимоотношения частного и общественного, свободы и принуждения — принципиальные вопросы строительства и развития социализма, социально-ориентированной экономики, общественной базы свободного труда. Это вопросы, в которых необходимо пройти узкую и трудноразличимую тропу между различными уклонами, между чиновно-капиталистическим идеализмом и мелкобуржуазной вульгарщиной. Это вопросы, в которых малюсенький шажок влево или вправо неминуемо ведёт из реальной свободы в очередное рабство у кого-то, кто только прикрывается какими-то красными, белыми, или полосатыми флажками, но отнюдь не способствует продвижению вперёд, продвижению к более совершенному обществу.

Для того чтобы окончательно разрешить теоретические вопросы различения между всеми возможными видами труда и методами их поощрения — вопросы, которыми никто никогда не занимался, — нужны десятилетия исследований. Но мы не можем ждать десятилетия. Необходимо заранее показывать людям какой-то конкретный экономический базис для борьбы за свободу, о которой мы все так печёмся.

Мотивация труда может быть самой различной. Принципы социализма, конечно, запрещают использовать «докапиталистические» методы принуждения, а также принуждать к труду таким пошлым способом, как лишение прав на медицинское обслуживание и образование, повышение цен на продовольствие, жильё, страх перед безработицей, и т.д. Более того, достаточно скоро более-менее индустриализованное социалистическое общество достигает такой ступени развития, на которой не только блага, связанные с непосредственно общественным потреблением, а уже все предметы и услуги, связанные с банальным выживанием (и, возможно, социализацией), распределяются, в разумных количествах, бесплатно. При таком раскладе, совершенно менялась бы ситуация с рабочими местами, на многие из которых становится совершенно невозможно найти кандидатов. Соответственно, производство многочисленных видов продукции, связанной с вредным, чересчур рутинным, отупляющим, и т.д. производством, должно очень быстро закрыться. Имеет даже смысл говорить об общественной нерентабельности такого рода производств, к созданию которых олигархо-паразитическое государство принуждает общество посредством выкачивания неоправданно большой массы прибавочной стоимости, выражающейся в производстве широкого спектра предметов и услуг паразитической роскоши, а также товаров так называемого «деградационного» спектра, т.е. связанного с загниванием «капиталистического образа жизни». С другой стороны, имеет смысл говорить об общественной рентабельности тех производств, которые могли бы быть привлекательны с точки зрения «более разборчивого» спроса на рабочие места, но не функционируют ввиду анти-социальной ориентации экономического и политического строя, потому что не дают достаточно ренты и т.п. паразитических показателей.

Таким образом, необходимо констатировать значительное различие между «общественной рентабельностью» в условиях социально-ориентированной экономики и «рыночной» рентабельностью. Это, между прочим, касается многих добывающих производств, рекреационных зон, не давших «достаточной» ренты, и закрывшихся после «прихватизации». Это касается и некоторых товаров и услуг, которые в рентной экономике вообще отсутствуют. Но и это ещё не всё.

С наибольшей «общественной рентабельностью» связано так называемое непосредственно общественное потребление, которое является бесплатной передачей обществом неких благ своим членам, которые всё равно возвращаются обществу в том или ином виде — при том, что издержки не превышают полезность ДЛЯ ОБЩЕСТВА В ЦЕЛОМ. То есть, речь идёт уже не о частичном субсидировании, когда общество «оплачивает» ту часть «покупки», которая имеет общественное значение и не сводится к выгоде для самого покупателя. Предполагается, что в обществе имеется некий коммунитарный культурный задел, при котором большинство людей не могут быть совсем уж трутнями, а даже будучи безработными, будут изливать некие блага, часть которых безвозмездно передастся обществу тем или иным образом. В качестве самых банальных примеров обычно выступают образование, или профилактическое здравоохранение, но, как я уже писал выше, эта логика может распространяться и дальше.

Непосредственно общественным трудом, с другой стороны, является труд какого-либо рода на благо общества, не сопровождающийся никаким прямым вознаграждением, который всё равно непосредственно вернётся к каждому индивидууму в виде каких-либо экономических благ (или за счёт уменьшения цены общепотребляемых товаров и услуг), в стоимость которых этот труд войдёт. При том, что трудовые издержки не превышают выгод для каждого члена общества от того, что он эти «издержки» добавил в общий трудовой котёл; материальная же выгода реально и непосредственно осознаётся индивидами, а не опосредованно (через административные, финансовые, или иные меры «наказания»). Для того, чтобы труд по производству какого-либо блага был непосредственно общественным, предполагаются три условия:

1). Благо не может быть не потреблено хотя бы в каком-то минимальном количестве; т.е. существует некое минимальное количество этих благ, которое каждый обычный человек потребит. К этим благам не относятся, например, отдельные инфраструктурные объекты, такие как стриженые газоны, дорогие тротуары, и т.д., потому что далеко не у всех людей есть в них достаточная потребность. Мало кто хочет вязнуть в грязи, и все имеют минимальную потребность в инфраструктуре дорог; никто не хочет быть захваченным внешним врагом; но вряд ли большинство предпочло бы тратить силы и время на «золотые» дороги.

2). Уклонение одного человека от такого рода работ не несёт ему несравненной выгоды.

3). Благо не может быть произведено в достаточном количестве свободным, не ограниченным никакой необходимостью, трудом.

Если мы предполагаем, что общественное потребление является неотъемлемым правом каждого члена социально-ориентированного общества; если право на него не только перекрывает «право на ренту», «право на дивиденд», «право на процент», на «урывание» материального куша за свободный творческий труд, и т.п. «права кошелька», но перекрывает отчасти и право на свободный труд, то есть, на право заниматься тем, что каждый хочет, в любое время, то тогда приходится признать, что и реально «общественно необходимый» труд, создающий фонды непосредственно общественного потребления (даже если бы он мог сводиться к «труду» по экспроприации и наказанию вредительских элементов, которые это потребление обеспечивали бы), также потенциально является неотъемлемой обязанностью каждого. Вопрос только в том, как эта обязанность будет налагаться: посредством ли отчуждения неработающих от различных благ, к которым они по каким-либо причинам тяготеют, через введение рабочих квитанций; через моральное ли поощрение или порицание; какими-либо другими методами; или же мы вовсе отказываемся от права на то общественное потребление, которое возлагает необходимость на трудящихся-производителей, но не компенсирует стопроцентно труд каждого из них, не выступает для них непосредственно общественным трудом, несущим в себе минимум отчуждения.

К сожалению, само понятие «непосредственно общественный труд» было в своё время вульгаризовано (как и понятие «рента» — она зачастую рассматривалась как политэкономическое понятие, а не экономическое, что играло на руку определённым антиобщественным элементам) «коммунистическими мобилизаторами», так что любой общественно полезный труд объявлялся непосредственно общественным, а его полезность — осознанной, чего не имеет место быть на практике в общенародном масштабе большой страны, при достаточно развитом народном хозяйстве. Под это понятие точно не подпадают ни общенациональная оборона, ни полевые работы общегосударственного значения; но могут попасть, при крайне высокой степени специализации сложного труда, некоторые крупные механизмы, строительные конструкции, и т.д.

Так, один человек, уклонившийся от воинской службы, или от общественных работ по сбору плодов, ягод, или чая, практически не почувствует на себе результатов своего «увиливания», которые несопоставимы по масштабу с тем значительным временем и силами, которые он высвобождает. Человек же, уклонившийся от общественных работ на объекте культурного или научного назначения, очень даже это «почувствует», так как его неучастие лишает такой объект целого сегмента, без которого качественно ухудшается весь объект.

 

Сам процесс эволюции производительных сил, если его время от времени не нарушают фашисты и мракобесы, всё больше раскрывает перед человечеством возможности и преимущества свободного и непосредственно общественного труда

 

Общественно-необходимый для социально-ориентированного общества, но не являющийся непосредственно-общественным, труд, который не может быть ни свободным, ни оплачиваемым, может быть только бюрократически-мобилизационным. Потому что в условиях невозможности административного или рыночного принуждения, у любого рационально мыслящего человека, даже полного самого «высокого осознания общественных ценностей», если он не законченный плод пропаганды, возникает чудовищная мотивация уклониться от труда, так как негативные плоды его «увиливания» распространяются понемногу среди всех, а позитивные пожинает он один. Только узурпаторы-бонапартисты могут называть мобилизационный труд «коммунистическим». Такой труд должен всегда, по возможности, сводиться к минимуму за счет экономии и правильной инвестиционной политики, направленной на наращивание автоматизированного производства; власть же авторитарных «мобилизаторов», уполномоченных обществом, какими бы хорошими людьми они ни были, по возможности урезана.

Так же, как засилье в обществе дельцов, плутократов, порождает качественный сдвиг экономики от «общественных благ» к «частным», к благам «рыночного» характера, так засилье во власти «мобилизаторов», получающих за «мобилизацию» определённые премии, искажает производство, занижая объём свободного труда, за счет наращивания объёма «мобилизованного» труда. В то время как сам процесс эволюции производительных сил, если его время от времени не нарушают фашисты и мракобесы, всё больше раскрывает перед человечеством возможности и преимущества свободного и непосредственно общественного труда.

Когда статья уже готовилась в печать, поступило предложение проанализировать с точки зрения теории, изложенной в ней, ленинские мысли из статьи «Великий почин». Я с удовольствием взялся за дело. В последние десятилетия ковши какой только грязи не выливались на эти идеи: что Ленин, де, «никакой экономист», что «с самого начала ввёл коммунизм»; а то наоборот, де, применял «не коммунистические методы, а методы нищего капитализма», прикрывал «внеэкономическим принуждением и оболваниванием» дыры в экономической системе, и т.д. Время смыло всю эту грязь и клевету, а сколько-нибудь окрашенные в «научные» тона попытки критики оказались, с экономической точки зрения, совершенно несостоятельными. Никакого «коммунизма» не было в помине — в основе экономики лежал оплачиваемый труд. Не было и никаких «дыр» — труд рабочих эффективно (по тогдашним меркам) нормировался, а управленческий труд так же эффективно премировался, исходя из результата. Никаким «внеэкономическим принуждением под дулом маузера» не пахло вовсе — разве что применительно к саботажникам из числа буржуазной интеллигенции. Что же касается «оболванивания», то оно появилось десятилетиями позже, когда шаблоны «периода выживания» начали переносить на «период развитости». «Коммунистический труд», о котором пишет Ленин, был в тех условиях нормальным общественным — и, благодаря партийной сознательности, перерастающим в непосредственно-общественный — трудом.

Статья написана в июне 1919-го года, в разгар борьбы с Колчаком, так что понятно, что в ней труд в тылу и «труд ратный» рассматриваются в неразрывной связи. Героизм на фронтах — которому способствует не только ненависть к вековым угнетателям, не только всепоглощающая жажда воздать «кесарю кесарево», но и осознание себя в качестве неотъемлемой и справедливо занимающей своё место частицы общего — того самого общего, без которого своё «я» обречено на прозябание в состоянии вечной темноты, вечной смерти — по схожим причинам отражается и в тылу, побуждает к схожему мышлению применительно к труду мирному, наполняет и его непосредственно-общественным содержанием.

Фронту нужны снаряды, орудия, бронепоезда… К фронту ведут железные дороги, для подвоза снаряжения требуются вагоны, паровозы, уголь… Каждый снаряд — решающий, каждая атака выбивает из-под ног врага ещё одну пядь земли, высвобождает из бандитского ада тысячи и тысячи соплеменников… «Так чего же мы сидим здесь?» Восклицает какой-нибудь опытный партиец на Казанской железной дороге. «На что рассчитываем? Инструменты в руки — и вперёд… стройным шагом и со свистом… Пусть это суббота или воскресенье, пусть это день или ночь! Здоровьем ли, сном озабочены мы? Не может сознательный партиец думать об этом в такое время… Тем более, когда впереди — выходные… Что делать будем? Петь ли, танцевать, смотреть на птичек? Пойдём, и дадим товарищам фронтовикам десять… двадцать… тридцать вагонов. Заодно руки разомнём, и плечи». Вот к сознательности, преодолённости отчуждения в виде солидарности с «товарищами фронтовиками», подключаются и факторы свободного труда — самореализации и материальной пользы в процессе труда.

А затем и следующий фактор — здоровая естественная соревновательность. Многие об этом помнят: в детстве собиравшие макулатуру, наверняка заглядывали тайком в школьный журнал, чтобы посмотреть, «у кого больше…» Так и здесь: «- Товарищ Г., бросай работу, будет с тебя 13 вагонов! Но тов. Г. этого мало» (с).

Мастера, вороватые ИТРы, блатные учётчицы цинично морщат свои кислые рожи. «Ну что же, нам-то только лучше… Похвалят, да поощрят…» «Коммунисты, машины, гипноз, пропаганда, оболванили, мазохисты, идеалисты, простофили, наивность, бараны, беспортошная команда, философия нищеты, бесталанной серости, ничего кроме грязи, заставь дурачка богу молиться, пустая голова ногам покоя не даёт…» Какие ещё штампы могут всплывать в либеральных умах? Пусть додумает читатель. Однако рабочие-беспартийцы наверняка думают по-другому. Пусть несознательные, тёмные, развращённые годами капитализма, но пример показывает многое… Ещё вчера ругались, права делили, кто больше халтурил, кто меньше — а сегодня у них другие мысли. «Они не только за себя, но и за нас, получается, идут… Как же так?» Думает проходящий мимо какой-нибудь молодой рабочий. «Несправедливо. В следующие выходные тоже выйдем, и покажем, стало быть, и мы…» «Да ещё хвалились — что за смену сделали больше, чем мы за неделю… Нет, выйдем и покажем, как и мы умеем работать… Ни брехать, ни спорить не будем… Выйдем дружно, и покажем кузькину мать…»

Но уже к следующим выходным районная партийная организация большинством голосов провозгласит: «Коммунистиче­скую субботу вести во всем подрайоне до полной победы над Колчаком». (курсив мой). Вот что называется партийная сознательность и реальный пример для подражания! Это вам — не «забастовка раздражительности», когда десять бригад бросают работу, потому что две отлынивают. Наоборот — самое страшное «проклятье» негативной взаимности снимается небольшими жертвами сознательной группки! Создаётся некий задел, эдакий «подарок», который классовый инстинкт просится отработать… И дальше уже по нарастающей — как будто и не было десятилетий хамства, оскорблений, «качания прав». Ленин тоже отмечает: «Впечатление, производимое такого рода работами, очень велико».

Что характерно: сверхурочная добровольная работа случалась на железной дороге и раньше, до движения субботников; но это делалось, когда происходили какие-то форс-мажорные обстоятельства, например, заносило снегом пути, или сваливался с насыпи паровоз. Теперь работники-партийцы поняли: империалистическая интервенция — это и есть форс-мажорное обстоятельство. И непосредственно-общественный труд (не путать с его профанацией в виде уборки улиц и т.п. извращаемых казёнщиной непроизводительных общественно-полезных мероприятий, да ещё сопровождаемых всякого рода штрафами, «проработками» со стороны всяческих инспекторов), раз он уже начинает становиться таковым благодаря сознательности, разбивающей вдребезги наследие капиталистического цинизма, должен становиться на систематическую основу. Мало субботников — удлинили на один час и рабочий день!

А каким благородством, каким свежим воздухом веет в такой момент истины, когда рушатся отчуждение и недоверие, когда повсеместно торжествуют уверенность и трудовой задел, благодаря которому и в ответ на который завтра поднимутся на такой же сознательный, непосредственно-общественный труд ещё миллионы! И мир за окнами становится родным, как в самые ранние годы детства. Это уже самый последний, романтический, так сказать, фактор. Вот какую картину рисует в заметке о субботниках печать того времени:

«Вечер, уже заметно темнеет, но нам нужно еще одолеть небольшую горку, и тогда работа будет скоро сделана. Трещат руки, горят ладони, нагреваемся, прем вовсю, — и дело спорится. Стоит “администрация” и, смущенная успехом, невольно тоже берется за канат: помогай! давно пора! Вот на нашу работу засмотрелся красноармеец. В руках его гармоника. Что он думает? Что за люди? Что им надо в субботу, когда все сидят по домам? Я разрешаю его догадки и говорю: “Товарищ! Сыграй нам веселую, мы ведь не какие-либо работнички, а настоящие коммунисты, — видишь, как у нас горит работа под руками, не ленимся, а прем”. Красноармеец бережно кладет гармошку и скорей спешит к канату…

– “Англичанин мудрец!” — затягивает красивым тенором т. У. Мы вторим ему, и гулко раздаются слова рабочей песни: “Эй, дубинушка, ухнем, подернем, подернем…”.

От непривычки мускулы устали, ломит плечи, спину, но… впереди свободный день — наш отдых, успеем выспаться. Цель близка, и после небольших колебаний наше “чудовище” уже почти у самой платформы: подкладывайте доски, ставьте на платформу, и пусть этот котел дает работу, которой уже давно ждут от него. А мы гурьбой идем в комнату, “клуб” местной ячейки, обвешанную плакатами, уставленную винтовками, ярко освещенную, и после хорошо спетого “Интернационала” лакомимся чаем с “ромом” и даже хлебом. Такое угощение, устроенное местными товарищами, как нельзя более кстати после нашей тяжелой работы. Братски прощаемся с товарищами и строимся в колонки-ряды. Песни революции оглашают в ночной тишине сонную улицу, мерные звуки шагов вторят песне. “Смело, товарищи, в ногу”. “Вставай, проклятьем заклейменный” — несется наша песня Интернационала и труда.

Прошла неделя. Руки и плечи у нас отдохнули, и мы едем на “субботник” теперь уже за 9 верст, делать вагоны. Это — в Перово.» (конец цитаты)

Каким образом Ленин характеризует такого рода труд? Он, не вдаваясь в экономические тонкости, характеризует его очень просто: от «дисциплины палки» и «дисциплины голода» мир постепенно переходит к «свободной и сознательной дисциплине самих трудя­щихся… новой общественной дисциплине, дисциплине сознательных и свободных работников, не знающих над собой никакого ига и никакой власти, кроме власти их собственного объединения…», на основе показательного примера, самоотверженного задела, во имя себя и всех остальных «их собственного, более сознательного, смелого, сплоченного, революционного, выдержанного, авангарда».

Необходимость такого авангарда Ленин обосновывает так: поскольку действует порочный круг, в котором нужда толкает малодушные и озабоченные собственным выживанием обывательские массы к негативной взаимности, забивает их, толкает от осознания общественных ценностей к капиталистической корысти, торгашеству, и т.д., которые, в свою очередь, ещё больше увеличивают нужду подавляющей части трудящихся посредством дифференциации доходов, то «известно, что подобные противоречия разрешаются на практике прорывом этого по­рочного круга, переломом настроения масс, геройской инициативой отдельных групп [курсив мой], которые на фоне такого [упадка] работают сверхурочно без всякой платы и достигают громадного повышения производительно­сти труда.» Это и есть «начало поворота, имеющего всемирно-историческое значение».

Ещё одно важное наблюдение Ленина — что весь этот общественный труд выполняли бесплатно (!) не бесящиеся с жиру «волонтёры», не разного рода «альтруисты» из детей мелких хапуг, а, вообще-то говоря, полуголодные люди, которые «устали, измучены, истощены недоеданием». В том, что даже (и в основном) они выступают в виде таких «геройских групп», он видел необычайную силу, способную впоследствии разрастись грандиозно ввысь и в ширину, но предупреждал, что надо не просто вычищать из партии всех, кто сторонится связанных с «осознанием общего» мероприятий (причём «по факту изобретения» этих мероприятий, а не тогда, когда они уже «приелись» в виде «признаков настоящего коммуниста»), но и сочетал это с требованием того, что партиец не может иметь никаких привилегий, кроме привилегии быть повешенным контрреволюционными псами (об этом хорошо сказано в статье «Детская болезнь левизны»).

Поменьше болтайте, господа либеральные демократы, об абстрактных, формальных категориях «свобода», «равенство», «братство», «трудовая демократия», «народовластие», и т.п. — говорит Ильич. «Сознательный рабочий и крестьянин наших дней в этих надутых фразах так же легко отличает жульничество буржуазного интеллигента, как иной житейски опыт­ный человек, глядя на безукоризненно “гладкую” физиономию и внешность “благородного человека”, сразу и безошибочно определяет: “По всей вероятности, мошенник”.» Побольше говорите о конкретных, насущных вещах: хлеб и уголь, которые должны доставаться «не торгаше­скими сделками, не капиталистически, а сознательной, добровольной, беззаветно-героической работой простых тружеников».

Да, — говорит Ленин, — господа буржуа и их прихвостни правы, и это следует признать, что число подобного рода мероприятий пока ещё мизерно даже по сравнению с числом таких «мероприятий» как хищение, безделье, порча, и т.п. Но может ли это преумалить само наличие «ростков коммунизма» среди той разрухи, нищеты, нужды, которые бурно цветут повсюду, и даже в самых продвинутых капиталистических странах? Нет, не может, и эти ростки при грамотном отношении к ним (он перечисляет, что требуется для этого) будут разрастаться, и стократно перекроют собою негативные явления: ибо пока идёт война, и страна погружена в величайшую нужду, может быть, и легче найти общие цели, может быть, и легче изобрести приёмы, позволяющие без торгашества и денег, и без палки организовывать общественно-полезный труд. Но и дальше, «чтобы победить капитализм, должно хва­тить настойчивости испробовать сотни и тысячи новых приемов, способов, средств борьбы для выработки наиболее пригодных из них.»

Что предстоит в этом плане, в плане общественного труда, делать дальше, в качестве решения насущных задач? Ильич и об этом говорит: «Общественные столовые, ясли, детские сады — вот образчики этих ростков, вот те простые, будничные, ничего пышного, велеречивого, торжественного не предпо­лагающие средства, которые на деле способны освободить женщину, на деле способны уменьшить и уничтожить ее неравенство с мужчиной, по ее роли в общественном про­изводстве и в общественной жизни.» Это не эстетическая уборка улиц, «непосредственно по которым» ездят царствующие номенклатурные особы.

И создаваться вот эти общественные блага, о которых говорит Ильич, несущие самое насущное непосредственно-общественное потребление, после мира, хлеба и угля, будут либо общественным трудом, переводимым при помощи сознательного авангарда в непосредственно-общественный и бесплатный, «либо тор­гашескими предприятиями, со всеми худшими сторонами спекуляции, наживы, обмана, подделки…», а скорее всего (учитывая их общественный, в целом противоречащий товарному производству, характер), станут — если они вообще возникнут — «”акробатством буржуазной благотворительности”, которую лучшие ра­бочие по справедливости ненавидели и презирали.» Т.е. наподобие того акробатства «барыжно-ворюжного попечительства», которое имеет место в странах «капитализма с человеческим лицом», и которые так яростно копируют наши «реформаторы» в качестве «образца для автономных учреждений». Я советую всем современным «великим экономистам», тужащимся осмыслить «частным умом» то общественное, что ломится в каждую дверь, внимательно изучить эти строки «никакого экономиста». «Нет сомнения, что у нас стало гораздо больше этих учреждений и что они начинают менять свой характер…» — продолжает Ильич. Но «наша пресса не заботится, или почти совсем не забо­тится, о том, чтобы описывать наилучшие столовые или ясли, чтобы ежедневными на­стояниями добиваться превращения некоторых из них в образцовые, чтобы рекламиро­вать их, описывать подробно, какая экономия человеческого труда, какие удобства для потребителей… Об­разцовые столовые, образцовая чистота такого-то рабочего дома, такого-то квартала — все это должно составить вдесятеро больше.» Такими методами он предлагает «оберегать» указанные «ростки общественного», чтобы они росли и обрастали реальными общественными благами, а не чиновными столовыми/яслями/детсадами, призванными «показать народу, что о нём заботятся», а на деле убивающими взрослых и детей, да ещё в подлинно «государственных» целях калечащих психику остающихся в живых, превращающих их в покорных рабов системы.

* * *

Чем дальше я читаю всё это, тем глубже я осознаю, насколько всё-таки коммунизм Ленина отличается от того убогого казённого полусоциализма-полукапитализма, который в 80-х годах застал я. Я думаю над тем, что все те люди, которые заправляли экономикой в то время, тоже, наверное, когда-то перечитывали Ленина. Что они понимали под «не оплачиваемым и не ограниченным никаким принуждением трудом»? Может ли вообще что-нибудь понимать чиновник? Наверное, под таким трудом они подразумевали «бесплатный» труд «на благо общества» (т.е. на благо начальствующих и княжествующих лиц), связанный с «высоким осознанием» некоего «коммунистического слова НАДО». А если не понимаешь, что НАДО — значит, пошёл вон из партии, из комсомола, или из «школьных отличников», и не видать тебе «тёпленького местечка» в казённой системе. Ну а беспартийных — лишат 13-й зарплаты или чего-нибудь подобного «за несознательность». Возможно, публично выругают начальственными окриками, перед которыми пасует вековое сознание крепостного, «перед строем» родственников и коллег по работе. Под этим мероприятием, абсолютно ничем не отличающимся от прилюдной порки крепостного на конюшне, чиновная стая, наверное, понимала «внушение сознательности без принуждения». И с тех пор продолжает такое понимание укреплять.

А что же за «ростки коммунизма», которые Ленин настоятельно призывал «тщательно оберегать»? Как они могли трактовать это «оберегать»? Оберегать и пестовать материальные условия, обеспечивающие психологию свободного трудящегося? Или любое проявление непосредственности какого-либо общественного труда немедленно доводить до массового осознания (намёк Ленина на роль СМИ)? Смешно так полагать. Скорее всего, они воспринимали это «оберегать» в каких-то общих чертах — сквозь призму «охраны социалистического строя», охраны партии, «социалистической» собственности, пропагандистской «обработки мозгов» в печати, и т.п. А самое главное, наверное — подсознательно догадывались они — это охранять политические и общественные привилегии «коммунистов», «тёпленькие местечки», за которыми и стоят пресловутые «ростки коммунизма», как они их воспринимали своим мелкобуржуазно-крепостным умом.

1
Share and Enjoy:
  • Добавить ВКонтакте заметку об этой странице
  • Мой Мир
  • Facebook
  • Twitter
  • LiveJournal
  • MySpace
  • FriendFeed
  • В закладки Google
  • Google Buzz
  • Яндекс.Закладки
  • LinkedIn
  • Reddit
  • StumbleUpon
  • Technorati
  • Twitter
  • del.icio.us
  • Digg
  • БобрДобр
  • MisterWong.RU
  • Memori.ru
  • МоёМесто.ru
  • Сто закладок
Please follow and like us:
error

Просмотров: 32

0

Spread the love
  • 19
    Поделились
Previous Article
Next Article

Оставить комментарий

Пожалуйста, авторизуйтесь чтобы добавить комментарий.
  Подписаться  
Уведомление о

Желающим поддержать нас

Последние сообщения на форуме

Мысли о двух детствах … Мысли о двух детствах Для поколения, которое перешло из одн … Читать далее
Ленин: неизбежность лжи? … Фильм "Ленин. Неизбежность" вышел на экраны России … Читать далее
Кто защитит от накрывающего нас р … Одноразовое хозяйствование предполагает разграбление какой-либ … Читать далее

Авторы

error

Enjoy this blog? Please spread the word :)

%d такие блоггеры, как:
Перейти к верхней панели